Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все подобные рассуждения не застрахованы от обвинений в притянутости и спекулятивной тенденциозности, поскольку практически нет ни достоверного заключения о причинах смерти Александра I, ни, тем более, диагнозов заболеваний Витта и Бошняка. Разумеется, теоретически это могли быть естественные инфекционные заболевания, причем не обязательно одни и те же — ведь и исходы их были различны! Но почему тогда никто иной не заболел подобными же болезнями, кроме этих троих людей, продолжение жизни которых столь явно угрожало заговору?

Разумеется, могли болеть и даже умирать и слуги — никто их тогда за людей не считал! Но общая тревожная обстановка предсмертной болезни императора в Таганроге, продолжавшаяся более двух недель, наверняка заставила бы обратить внимание на подобные факты, если бы они имели место — ведь сам Александр отчетливо боялся именно отравления и был настороже! Вероятно и Бошняк, человек внимательный и осторожный, зафиксировал бы подобные болезни в окружении Витта или в своем собственном — если бы они имели место!

Так что остается предполагать либо соучастие в заговоре самого Господа Бога (надеемся на Его снисходительное отношение к высказыванию подобной гипотезы!), либо злую волю вполне определенных заинтересованных лиц.

На месте Дибича нельзя было пускать это дело на самотек или надеяться на Киселева и его подопечных — те и так сумели наломать дров!

Проще всего было снабдить отъезжавшего Витта спутником, последовавшим по служебным делам, а уже попутно занявшимся непосредственно здоровьем Витта и Бошняка. Было бы вполне разумно, если таким как бы случайным спутником оказался именно врач, который затем по «гуманным мотивам» задержался бы для лечения внезапно заболевшего Витта. Начальную порцию «лекарства» Витт получил явно раньше, чем Бошняк — вероятно еще по дороге!

На такое дело не жалко было отрядить единственного или главного специалиста по отравлениям, имевшегося у Дибича (интересно, удастся ли когда-нибудь вычислить имя этого человека и его личные мотивы?), а уж с оставшейся частью работы предстояло справляться самому Дибичу.

Течение болезней всех троих заставляет заподозрить неоднократное применение яда. Факт, что Бошняк, выехавший еще как бы здоровым от уже выздоравливавшего Витта (болезнь которого позднее снова усилилась!) и болевший затем один в своем имении (посещения Давыдова и Лихарева не в счет!), единственный из троих имел только один пик болезни, после которого медленно пошел на поправку.

Это было, по-видимому, обоснованным решением: скоропостижная смерть вызывает больше подозрений, увеличивает риск успешного расследования преступных действий и становится основанием для последующих волнений и тревог и роста бдительности. Тут же все получилось шито-крыто — хоть сразу приступай к следующим отравлениям!

После смерти Александра I тяжело болевшие и случайно выжившие Витт и Бошняк были оставлены в покое: во-первых, потому, что теперь уже не представляли столь важную опасность для заговора, и, во-вторых, потому, что дальнейшее пребывание возле них человека, занимавшегося подсыпанием яда, создавало дополнительный риск, совершенно неоправданный в тревожной обстановке, сложившейся в конце ноября. Отсутствие же смертельного исхода в этих двух случаях тем более завершило полное сокрытие сложных преступных действий. Гибель Милорадовича и вовсе положила конец всем преступным акциям заговорщиков.

К отравлению Александра I было, по-видимому, приступлено сразу, как только до его свиты дошла весть о возвращении великого князя Николая Павловича в столицу — это случилось во время крымского вояжа. Три недели продолжалось зверское упорное убийство, сопровождаемое физическими страданиями жертвы!

Cлабым звеном в руководстве заговора все-таки оказался в 1825 году Павел Дмитриевич Киселев. Сначала он в мае и в сентябре не сумел вызвать достаточно серьезное отношение к провокаторской роли Витта и Бошняка у умственных инвалидов Давыдова и Лихарева, а в начале ноября, получив от Дибича или Милорадовича (или от обоих) сведения о новейшей сложившейся диспозиции, вызвал буквально катастрофическую и ничем не оправданную панику у своих подопечных.

Особой беды не было в том, что запаниковавший Пестель закопал в землю свои ценные рукописи. Хуже было другое.

Давыдову и Лихареву Киселев не мог не надрать уши, но явно перестарался. К соучастию в убийстве таких олухов, конечно, никто привлекать не стал; едва ли им объяснили и смысл болезни, в которую погрузились Витт и Бошняк. В результате им оставалось только трястись от ужаса, ожидая, выживут ли Витт и Бошняк или нет. Никто их, конечно, не посвятил и в то, что жизнь императора на исходе, и ему наверняка не позволят расправляться с заговорщиками. И вот вся эта туча паники и страха обрушилась на спокойно живущих себе остальных заговорщиков, собравшихся, как и положено, 24 ноября на очередное празднование именин матушки Давыдова в Каменке!

Ничего удивительного в том, что уже в ближайшую ночь Майборода накатал свой донос и уже на следующий день представил к генералу Роту!

Это чистейшей воды издержки неграмотного руководства заговором! Впрочем, и сам Милорадович 12–14 декабря оказался не на высоте, а ведь паника в обозе — страшное дело!..

Доносы, скопившиеся у Дибича, ставили его в сложное положение.

Разумеется, он и не собирался арестовывать Вадковского, о чем распорядился еще живой император. Вместо этого проще было увеличить усилия по отправке последнего на тот свет, хотя дело, очевидно, застопорилось подозрениями, сложившимися у Александра и его супруги, к которым они сумели привлечь внимание и Виллие, и П.М.Волконского. Подсыпать отраву стало сложнее — это, по-видимому, уже неоправданно с точки зрения заговорщиков затянуло агонию; даже Милорадовичу в Петербурге пришлось очень здорово покрутиться!

Так или иначе, элементарный расчет времени показывает, что если бы Дибич действительно принял меры к аресту Вадковского, то последний был бы арестован уже до 1 декабря, а не двумя неделями позже. Вместо этого 1 декабря Дибич дополнительно получил уже донос Майбороды.

Дибич вполне грамотно разобрался с Виттом и Бошняком, а донос Шервуда ждал своего часа.

Неизвестно, упоминалось ли в тексте, присланном в Таганрог, о предшествующей попытке Шервуда связаться с Аракчеевым, но это интересное дело в любом варианте требовало колоссального внимания руководителей заговора, на которое в сложившейся сложнейшей политической ситуации не было практических сил. Но и Шервуд, и упомянутые им заговорщики вполне могли ждать — не велики птицы! Единственное, что сразу должен был сделать Дибич — предупредить Милорадовича.

Очевидно, так и было сделано в каком-то из тех посланий, отправленных из Таганрога фельдъегерской почтой еще до 19 ноября, которых не прочитал никто, кроме Милорадовича.

Последний, в свою очередь, должен был практически озаботиться этой ситуацией по мере того, как шло время. Отсюда почти наверняка возникла идея командировки П.Н. Свистунова и Н.А. Васильчикова, в которую их должны были отправить по инициативе Милорадовича заведомо до 12 декабря. Но молодцы-кавалергарды не спешили уезжать — по собственному разгильдяйству и отсутствию личной заинтересованности в поездке, поставив затем Милорадовича в достаточно затруднительное положение, благодаря которому нам и удалось до конца вычислить его роль.

Теперь же донос, поступивший фактически от генерал-лейтенанта Л.О. Рота, игнорировать было никак нельзя. Дибич тянул, сколько мог, но не позднее 2–3 декабря до Таганрога дошли вести, что Константин на трон не вступил и продолжает отсиживаться в Варшаве — ситуация явно зашаталась и грозила полным провалом. Пришлось страховаться и придавать делу законный ход: при дальнейшей желательной перемене власти положение всегда можно было исправить. Отсюда и письмо Дибича в Петербург с копией в Варшаву, и посылка А.И. Чернышева в Тульчин для ареста Пестеля (которому уже после ареста позволили хотя и недолго, но свободно обменяться сведениями с С.Г. Волконским), и явно запоздалая отправка полковника С.С. Николаева для ареста Вадковского — все эти задержки почти правдоподобно объяснялись естественными треволнениями и запущенностью дел, ведшихся самим покойным императором.

В свою очередь и Милорадович уже должен был ждать от Дибича официальных сведений об угрозе заговору (кроме, разумеется, неожиданных сведений о доносе Майбороды, впервые ошарашивших Милорадовича именно 12 декабря), потому что только таким образом он мог двинуть в бой декабристов — по самой своей природе ни на какие активные действия не способных, хотя большинство из них и было военными! Это была еще одна причина для затягивания междуцарствия Милорадовичем уже на финише, когда намерения Константина вполне четко прояснились.

Положение Милорадовича накануне 14 декабря было сложнейшим.

Константин, вопреки ожиданиям, не прибежал за короной, которую ему услужливо подсовывал Милорадович, и собрать всех братьев в Петербурге, где вся власть принадлежала Милорадовичу, не удалось. Заговор с целью изменения государственного строя, таким образом, сорвался, и конституции Никиты Муравьева суждено было остаться без применения.

Похоже, что это произвело на Милорадовича величайшее впечатление: крушение кампании, спланированной им самим или с его решающим участием и так блестяще начатой, выбило его из колеи. Вероятно, должна была наступить и депрессия после титанических усилий, затраченных в последние месяцы и недели: ведь описанный заговор характерен невероятной последовательностью неожиданных ситуаций, сменявших одна другую!

Поэтому решительности, чтобы возглавить восстание 14 декабря, у Милорадовича уже не доставало. К тому же нужно понимать, что даже выигрышный «план Милорадовича-Кирпичникова» все-таки не давал гарантии окончательного успеха: в 1917 году заключительный акт, закрепивший победу Кирпичникова, обеспечили генералы с М.В. Алексеевым во главе, фактически арестовав царя и вынудив его отречься от престола. В 1825 году не было аналогичных сил, которые могли заставить отступиться от интересов династии отсутствующего в столице Константина Павловича, хотя, если надежды на его честолюбие не оправдались, то, может быть, могли оправдаться надежды на трусость — кто знает?.. Ведь ходили же о нем мнения, высказанные в числе прочих и княгиней Д.Х. Ливен: «Одно качество приписывали ему все единодушно — трусость, и были правы; и этому его свойству мы обязаны тем, что не имели его своим повелителем».

Проверить, что бы делал Константин в Варшаве, столкнувшись с утратой самодержавной власти его родственниками, практически не удалось: Милорадович, уцепившись за провал «миссии Ростовцева», значительно, но не безнадежно снизившей шансы на успех восстания, решил по существу отказаться от последнего. Возможно, все было бы совсем по-другому, если бы в Петербурге находился Дибич: ведь изумительно скоординированные их совместные действия и обеспечивали баснословный успех, прерванный лишь неожиданным отказом Константина от трона. Оказавшись после 3 декабря в одиночестве и в условиях, не предусмотренных прежними планами, Милорадович утратил безошибочность поступков.

С учетом же того, что и Дибич после 14 декабря 1825 года полностью отступился от заговорщицкой программы, следует считать, что удивительные достижения заговорщиков 1825 года обеспечивались исключительно совместными усилиями этого уникального дуэта, в котором невероятная ловкость, расчетливость и смелость командира-практика Милорадовича (черногорца, предки которого переместились в Россию после очередной резни в начале XVIII века) сочеталась с волей и холодным расчетом немецкого генштабиста Дибича, способного к тому же на элементарное жесточайшее убийство. Вынужденная их разлука, начавшись с первых чисел сентября, подкосила практическую силу заговора, хотя Милорадович, несомненно, имел в запасе идеи, увы, так и не осуществленные вследствие его гибели!..