Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Разумеется, Кирпичников сам был автором своего плана — он был истинным гением-самородком, какие встречаются чрезвычайно редко! О декабристах он едва ли что читал или слышал.

Известнейшему апологету жизни и деятельности Николая II — С.С. Ольденбургу, видимо, показалось обидным, что царя сверг обычный русский мужик, которому, согласно всем монархическим канонам, полагалось быть истинным поборником русского самодержавия. Поэтому Ольденбург пишет: «Унтер-офицер Кирпичников (сын профессора, студент, призванный в армию в 1915 г.)» — конечно, только студенту и сыну гнилого профессора и положено свергать царя! Увы, это наглая ложь.

Кирпичников не был ни интеллигентом, ни масоном, ни евреем. Он родился в крестьянской семье в Саранском уезде Пензенской губернии в 1892 году. Учился в народной школе; сколько классов окончил — не известно. Чем занимался до армии, в которую был призван, судя по возрасту, еще до войны — тоже не известно, но ни в каких политических партиях не состоял. К 1917 году — бывалый фронтовик, получивший ранение, после которого и оказался в Петрограде. Его собственные наивные рассуждения о буржуазном иге выдают ничтожный уровень политического образования.

Присутствует Кирпичников и в «Красном колесе» А.И. Солженицина, где добросовестно пересказаны его собственные записки, частично приведенные нами выше и опубликованные В.Л. Бурцевым еще при жизни Кирпичникова в 1917 году. На страницах Солженицына Кирпичников предстает эдаким дурачком, не понимающим, что же он совершил.

Разумеется, уже не ему предстояло воплощать в жизнь следующую, заключительную фазу его собственного плана: превращение солдатского бунта в победоносную революцию. Сам он, не имея ни малейшего аппарата управления, обратился к середине дня 27 февраля в одну из песчинок огромной солдатской массы, затопившей столицу — но не исчез вовсе, о чем мы расскажем ниже.

На этой, третьей стадии, ситуации 1825 и 1917 гг. сильно отличаются, но и здесь, оказывается, возникают определенные поучительные параллели. Расскажем поэтому о том, как же победила Февральская революция.

К 1917 году, как и к 1825, в России уже много лет существовал заговор, направленный против царя. Оба заговора по собственному побуждению участников использовали масонскую атрибутику.

Душой и сердцем заговора 1917 года был Александр Иванович Гучков, родившийся в 1862 году: отпрыск богатой купеческой семьи, питомец Московского, Берлинского и Гейдельбергского университетов, неисправимый авантюрист, храбрец, карьерист и интриган. Любопытно, что сами лидеры заговора Гучков и Милюков относились к масонской обрядности с нескрываемой брезгливостью!

Гучков участвовал во множестве приключений: в 1895 году объездил Турцию, собирая сведения о происшедших массовых антиармянских погромах; служил офицером в охране КВЖД и был уволен за дуэль; совершил путешествие в Тибет; был добровольцем на стороне буров в Англо-Бурской войне — там была изувечена ранением его нога; в 1903 году участвовал в антитурецком восстании в Македонии, а в 1904–1905 возглавлял миссию Красного Креста и Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны (старшей сестры царицы) в Русско-Японской войне; под Мукденом остался с госпиталем для защиты раненых и был взят японцами в плен, но вскоре отпущен как представитель медицинского персонала.

С весны 1905 года через покровительствовавшую ему великую княгиню Гучков постарался завязать доверительные отношения с Николаем II, а позже, не входя в правительство, стал близким сотрудником П.А. Столыпина. Венцом его карьеры было пребывание на посту председателя Государственной Думы с марта 1910 по апрель 1911 года.

Но болтливость Гучкова о содержании его конфиденциальных бесед с царем лишила его доверия со стороны последнего. Во время правительственного кризиса апреля 1911 года Гучков оказался противником и Столыпина, вскоре погибшего.

Лишившись поддержки сверху, Гучков встал в позу борца за правду и принялся раздувать кампанию против Г.Е. Распутина, благодаря которой закулисная роль последнего получила широкую огласку. В результате Гучков стал самым ненавидимым человеком в царской семье. В 1912 году не без интриг со стороны администрации его с треском провалили на выборах в очередную Думу.

В 1911–1913 Гучков появлялся на Балканах, подрывая европейский мир, а с началом Первой Мировой войны стал одним из лидеров «общественности», устремившейся к кормушке государственных субсидий и к захвату явочным порядком реальной власти — под предлогом помощи армии, и сделался вместе со своим однокашником по университету Милюковым самым ревностным критиком администрации и царского двора. В 1915 году рост влияния Гучкова привел его на дополнительных выборах в члены Государственного Совета от купечества.

Давление со стороны этой клики заставило Николая II официально отвергнуть очередные мирные предложения военных противников, отмеченные в цитате из В. Суворова. Поскольку это не сопровождалось ожидаемой передачей власти в руки оппозиции, то сразу вслед за тем, в ночь на 17/30 декабря 1916 года заговорщиками был убит Распутин, которого не без оснований считали проводником идеи сепаратного мира — честь и слава за это безграмотному и неправедному русскому мужику!

Еще накануне убийства Распутина стало ясно, что против царской четы зреет заговор.

С 10 ноября 1916 по 17 февраля 1917 года начальник штаба верховного главного командования (фактически — главнокомандующий под номинальным руководством царя) генерал М.В. Алексеев находился на лечении в Севастополе. Сразу после отпуска действия Алексеева приобретают весьма целенаправленный характер.

По позднейшим признаниям Гучкова и Терещенко, они вместе с генералом А.М. Крымовым (руководитель похода кавалерии на Петроград во время Корниловского выступления в августе 1917 года; застрелился в результате провала этой авантюры) готовили вооруженную акцию. Планировался захват царского поезда по дороге между Петроградом и Ставкой и принуждение царя на отречение от престола в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича; царицу якобы предполагалось заключить в монастырь.

В конце 1916 — начале 1917 сведения о заговоре широко распространились, о чем есть десятки свидетельств; достаточно привести лишь одно, принадлежащее Бьюкенену: «Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты и император и императрица или только последняя; с другой стороны, народное восстание, вызванное всеобщим недостатком продовольствия, могло вспыхнуть ежеминутно».

Следствием этой беседы была аудиенция Бьюкенена у царя 30 декабря 1916 года (12 января 1917 года по новому стилю), на которой посол (не ссылаясь, разумеется, на источники сведений) советовал царю пойти на соглашение с думской оппозицией и, в частности, уволить ненавистного ей Протопопова — ставленника Распутина и тоже сторонника мирных соглашений; можно представить, как его ненавидел сам британский посол!

Усилия последнего не привели к результату; создавалось впечатление, что Николай II заранее предвидел тему беседы и был готов твердо отстаивать свою позицию. Он дал понять и то, что прекрасно осведомлен о настроениях в обществе и не придает им значения.

Тогда Бьюкенен заговорил почти прямо: сказал, что слышал об убийстве Распутина еще за неделю до того, но тоже не придал этому значения — и ошибся; теперь же ему рассказывают и о других возможных убийствах: «А раз такие убийства начнутся, то нельзя уже сказать, где они кончатся». Разговор проходил в таком тоне, что царь, если верить послу, проникся пониманием благих побуждений дипломата и благодарил его на прощание.

Убийство Распутина оказалось совершенно бессмысленным, как и всяческие языческие обряды с человеческим жертвоприношением. Российская «образованная» публика, признав Распутина символом зла, уничтожила его; зло, между тем, обусловливалось совершенно иными объективными причинами, а потому даже не было поколеблено.

Как показали дискуссии Бьюкенена с царем, никого это убийство даже не напугало: Николай II, похоже, ни в грош не ставил решительность оппозиции. Реально угрожать царскому семейству было не так просто, как расправиться с Распутиным: пригласить в гости в дом, безопасный по мнению Распутина и приставленной к нему охраны, и убить беззащитного!

Заговор, между тем, не оставался в бездействии: Алексеев, наоборот, переоценивая возможности Гучкова и его соратников, постарался своим приглашением выманить Николая II из столицы в Ставку — вполне возможно, что рассчитывая на фантастический план заговорщиков. Отсюда и нелепый отъезд царя 22 февраля. Лично Алексееву, самостоятельно принимавшему решения по всем военным вопросам, присутствие в Ставке царя было совершенно излишним.

После субботы 25 февраля следующим днем думских заседаний должен был быть вторник 28-го. Но к вечеру воскресенья все-таки под впечатлением событий в городе среди депутатов возникла инициатива собраться до срока — и Родзянко назначил на полдень понедельника заседание думского руководства.

Однако под утро 27 февраля к Родзянко от председателя Совета министров князя Н.Д. Голицына (этот потомок Рюрика был расстрелян по приговору Коллегии ОГПУ в 1925 году на семьдесят шестом году жизни, а в последние годы до того зарабатывал на хлеб сапожным ремеслом) был доставлен царский указ, закрывающий заседания сессии — с переносом ее на апрель. Теперь это предстояло огласить и обсудить с депутатами.

Царскому указу собравшиеся послушно подчинились, но не разошлись, а объявили себя частным собранием депутатов и попытались обменяться мнениями и выработать собственный взгляд на происходившее. Увы, оказалось, что они совершенно не готовы к активному вмешательству в события — как и в предшествующие дни.

Свои ощущения присутствовавший В.В. Шульгин описывал так: «Мы были рождены и воспитаны, чтобы под крылышком власти хвалить ее или порицать… мы способны были в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… под условием, чтобы императорский караул охранял нас…

Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала, — у нас кружилась голова и немело сердце…

Бессилие смотрело на меня из-за белых колонн Таврического дворца. И был этот взгляд презрителен до ужаса…»