Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Более благообразный аналог тогдашнему Тайному обществу — современные политологические семинары в западных университетах. Там годами дискутируются самые животрепещущие проблемы современности — без практического выхода. Правда, иногда и серьезные политики прислушиваются к советам, выработанным на этих семинарах. Бывает, что на этих семинарах воспитываются и будущие политики-практики. Именно такую роль, похоже, и играли Никита Муравьев со своими коллегами.

Запрет преследовать их, недвусмысленно высказанный Александром I в мае 1821, создал неясную юридическую ситуацию: а как теперь относиться властям к подозрительным собраниям и, не дай Бог, к опасным планам?

Царь понимал суть возникшей коллизии.

Поэтому 1 августа 1822 года последовал его рескрипт на имя министра внутренних дел В.П. Кочубея, запрещающий все тайные общества — не больше и не меньше! «Все тайные общества, под каким бы наименованием они ни существовали, как-то: масонских лож или другими, закрыть и учреждения их впредь не позволять, а всех членов сих обществ обязать подписками, что они впредь, ни под каким видом, ни масонских, ни других тайных обществ, ни внутри Империи, ни вне ее составлять не будут».

Историков и читателей исторических трудов этот рескрипт повергает в изумление и недоумение: неужели можно быть таким наивным, чтобы считать, будто подобный указ способен искоренить крамолу? Неужели не ясно, что тайные общества на то и тайные, чтобы их участники не спрашивали разрешения ни на их создание, ни на деятельность?

Разумеется, наивность совершенно не была присуща императору Александру Павловичу. Просто ему необходимо было пресечь двусмысленность и кривотолки, вызванные его прошлогодним устным заявлением. На этом милосердию и сочувствию царя к вольнолюбцам был очерчен четкий предел: отныне ни сам царь, ни любые его верноподданные не обязывались проявлять терпимость к конспираторам — так себя впредь и повел Александр I.

Издав рескрипт 1 августа 1822 года о заговорщиках, Александр I снова должен был вернуться к проблеме престолонаследия.

Положение, в которое зашло дело после 2 февраля 1822 года, оказалось для него крайне неприятным: он сам захлопнул за собой ловушку!..

Заявление Константина от 14 января 1922 года давало царю полное право принять решение о переходе престолонаследия к Николаю. Но он лишился этого права после собственного письма от 2 февраля — ведь право решения теперь предоставлялось Константину!

Разумеется, царь, как и любое иное юридическое лицо, имел право в дальнейшем изменить свое собственное решение. Юридически это было возможно, но этически — нет! Если бы это произошло, то Константину оставалось бы только покориться — ведь его якобы добровольное заявление от 14 января пока никем пересмотрено не было, хотя Александр 2 февраля сделал такую возможность допустимой. Константин, однако, имел бы полное право с документами в руках доказать, что царь неверен собственному слову, а потому поступает бесчестно, на что Константин и пытался намекнуть еще в послании от 14 января! Моральное противоборство между Александром и Константином безоговорочно выигрывал последний. Он его и выиграл, признания чего до сих пор не удосужились сделать историки.

С некоторым опозданием Александр понял, что всеми предпринятыми демаршами только ухудшил собственное положение: теперь не он сам, а Константин держит в руках решение вопроса о том, кому быть наследником российского престола — как, собственно говоря, и обстояло дело еще до января 1822 года. Хуже же стало потому, что уже и о тени добрых отношений братьев теперь уже никак не могла идти речь. О возможности самому Александру распоряжаться судьбой трона, как он это себе позволил в 1819 году, беседуя с Николаем, речи также уже идти не могло. Отчасти поэтому и Николай не смог удостоиться откровенного разговора с царствующим братом — при полном объяснении последнему пришлось бы пойти на унижающие его признания.

Но Александр смиряться не хотел, тем более, что теперь демонстративное (в очень узком кругу посвященных, конечно!) нежелание Константина окончательно решить вопрос о престолонаследии заставляло подозревать и иные его тайные намерения. На подозрения, как мы знаем, Александр был скор.

В августе 1822 и в начале следующего года Александр дважды посетил Варшаву (по дороге за границу: в Вену и далее на конгресс «Священного союза» в Верону — и назад), и имел возможность беседовать с братом и наедине, и как угодно. Понятно, что сам Александр не мог вновь возвращаться к вопросу о престолонаследии после предоставления права решения Константину. Но и последний, как совершенно очевидно, не стал прояснять своих намерений — по сути это могло восприниматься как довольно угрожающее поведение.

Во время этой поездки российского императора за границу Меттерних заметил резкие изменения, происшедшие с ним — «утомление жизнью»; переживания последних двух лет дались Александру очень недешево!

Были ли основания у Александра подозревать Константина в недобрых намерениях? Вероятно — были.

«О заговоре кричали на всех перекрестках», — позже писал А.С. Пушкин, хотя это, конечно, поэтическое преувеличение. Все же круг действительно информированных и причастных был достаточно широк.

После декабря 1825 года Николай I всерьез терялся в догадках: не были ли заговорщиками Н.С. Мордвинов, М.М. Сперанский, А.П. Ермолов, П.Д. Киселев и целый ряд других. Ничего достоверного вроде бы установить не удалось: все они были предельно осторожны, а жестокость возможной расправы не способствовала их откровенности.

Круг подобных деятелей, как упоминалось, более всего беспокоил и Александра I. Недаром постоянно сменялся состав его ближайших помощников; на первых ролях теперь закрепились Аракчеев и Канкрин, а оставшиеся соратники юности и молодости императора (П.А. Строганов умер в 1817 году), не исключая А.Н. Голицына, были отодвинуты во второй-третий ряд. В 1823 году и В.П. Кочубей слетел с поста министра внутренних дел. В апреле 1823 П.М. Волконский был заменен Дибичем. Волконский, уехавший после этого в Париж, писал оттуда письма, в которых отмечалась уверенность, что их негласно вскрывают и читают — и делают это по приказу императора. Милорадович же, которого никто не числил в кругу опальных этого времени, был особенно дружен с Константином Павловичем еще со времен Итальянского похода 1799 года.

Если всех их подозревать в измене, то вполне допустим сговор любого из них с Константином Павловичем.

В принципе настроения Константина могли зондировать не только высочайшие олигархи, но и непосредственно заговорщики-декабристы. Это было нетрудно осуществить, благо один из самых решительных из них, М.С. Лунин, состоял теперь адъютантом великого князя.

Незадолго до того Лунин был вышиблен из гвардии за дуэль, рассорился с родственниками и одно время, находясь в Париже, зарабатывал на жизнь уроками на фортепьяно. Он обратился за помощью к Константину Павловичу, который до того его не очень жаловал, но тут проявил гуманность.

Трубецкой, тесно общавшийся с Луниным и до 1825 года, и в Сибири, рассказывает: Константин Павлович «принял его в один из уланских полков Литовского корпуса ротмистром (двумя чинами ниже того, который он имел)», а затем «перевел его в один из Гвардейских полков в Варшаву, и Лунин сделался его любимцем» — здесь имеются в виду части и соединения не Русской, а Польской армии.

Когда после 14 декабря «пришло приказание арестовать Лунина, цесаревич призвал его и сказал ему, что он его не даст, что в Петербурге его повесят и сказал ему, что он дает ему месяц сроку, которым он может воспользоваться. Лунин не захотел избежать готовящейся ему участи, и по вторичному требованию был отправлен в Петербург». Отметим, что на следствии Лунин был одним из немногих, кто не изливался в многословных и чрезмерно откровенных показаниях.

Факт, что мятеж декабря 1825 года не был сюрпризом для Константина. Об этом есть любопытное свидетельство принца Евгения Вюртембергского — племянника царицы Марии Федоровны и двоюродного брата царя и его братьев. Вюртембергский ехал в Петербург через Варшаву в ноябре 1825 года — до вестей о болезни и смерти Александра I; он так передает впечатления о встрече с Константином: «Константин Павлович, по обычаю своему, воевал с призраками. Он насказал мне ужасов о мятежном настроении русских войск и в особенности гвардии.

— Стоит кинуть брандер в Преображенский полк, и все воспламенится, — были подлинные его слова.

— Своих я держу крепко, — заметил он при этом, — поэтому в них я уверен.

Подозрительность великого князя могла основываться на восстании Семеновского полка 1820 года» — последнее предположение мы оставляем на совести «проницательного» принца. Да и о призраках, с которыми воевал великий князь, как-то странно писать после 14 декабря 1825!

Принц заметно старается подчеркнуть свое неуважение к кузену, но явное несоответствие эмоциональной окраски и сути изложения скорее подтверждает достоверность рассказа, чем возможность позднейшей выдумки.

Поведение Константина Павловича в ноябре-декабре 1825 года однозначно свидетельствует, что никаких обязательств перед заговорщиками (кем бы они ни были) он не соблюдал, хотя не исключен не только предварительный зондаж его позиции, но и принятие им на себя каких-то вполне определенных обязательств, от которых он счел возможным отступить в связи с неожиданным ходом дел в междуцарствие. Так или иначе, возможность подобного сговора зависела исключительно от доброй воли Константина Павловича, а вот именно в подобные химеры его старший брат никогда и не верил!

Время шло, Константин безмолвствовал, и царь решился приступить к более активным, но секретным мерам.