Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В крещенский праздник 1824 года Александр простудился, и болезнь усилилась воспалением травмированной ноги. Венчание Михаила и Елены происходило в походно сооруженной церкви рядом с постелью больного 8 февраля 1824 года. Положение было настолько тяжелым, что из Варшавы был даже вызван Константин, который странным, на наш взгляд, образом не принимал участия в свадебных торжествах. Так или иначе, но к моменту приезда Константина из Варшавы Александр уже пошел на поправку.

Так или иначе, но все четверо братьев при этом в последний раз собрались под одной крышей.

В 1824 году перед Пестелем стояла та же задача, что и за четыре года до того: навязать столичным заговорщикам идею цареубийства и военного переворота с последующим установлением республиканского строя — очаровательный виток карусели! Тогда, в 1820 году, он действовал совместно с Никитой Муравьевым, теперь предстояло действовать против. В ход с обеих сторон пошли прежние методы: прямые дискуссии с целью убеждения слушателей, манипуляции с подбором состава подходящей аудитории и закулисные интриги.

Муравьев уперся в вопросе о будущей форме правления, ратуя за конституционную монархию. Почему это было принципиально важно для него — этого почти никто не понимал. Не случайно только Н.И. Тургенев выступил против экономических постулатов «Русской Правды» Пестеля — это была последняя услуга Тургенева Тайному обществу и лично Никите Муравьеву. Для остальных вопрос о республике или конституционной монархии был чисто схоластическим — вроде известного: сколько чертей может уместиться на конце иглы?

Для всех представителей социальной среды, к которой принадлежали декабристы, не было сомнений в том, что что-то надо делать. Поэтому они охотно участвовали в дискуссиях о том, что же именно следует делать. Четыре года со времени предшествующей дискуссии, в течение которых не было сделано ничего, должны были бы убедить любого здравомыслящего человека, кроме упрямого Пестеля, что никто ничего делать и не собирается. При таких обстоятельствах вопрос был уже по существу не в том, что делать, а в том, чего не делать: республику или конституционную монархию! Это никого не могло всерьез задеть за живое — ни в 1820 году, ни тем более в 1824-м!

Точно с таким же жаром и с такими же практическими результатами уцелевшие в живых продолжали дискутировать и через десять, и через двадцать, и через тридцать лет — но уже в Сибири!

Советским историкам было даже не лень анализировать, какую эволюцию претерпели за это время личные взгляды каждого! Эти изыскания все же принесли некоторые позитивные результаты: позднейшее отступничество декабристов от революционной идеологии в значительной степени лишило их ореола и избавило Советский Союз от памятников героям 14 декабря на всех перекрестках без исключения — их соорудили только на некоторых.

Неудивительно, что и в 1824, как и в 1820 году, заговорщики были готовы проголосовать за то, в чем их больше убедят их красноречивые вожди — все равно ведь из этого ничего практического не воспоследует! Упрямство Муравьева и Пестеля вызвало подозрение у присутствовавших (не лишенное оснований), что вся дискуссия — только вопрос личного самолюбия. Вот с учетом такого мнения вождям конкурирующих направлений и предстояло бороться за победу.

Пламенный Пестель практически убедил большинство — включая Оболенского и Рылеева. Трубецкой колебался — и Пестель предложил ему пост третьего члена южной Директории. Со ссылкой на пассивность Юшневского это была попытка достичь соглашения о разделе власти на двоих. Очевидно, номинальное место сопредседателя «Южного общества», фактически покинутое Муравьевым, до сего момента дипломатично оставалось незанятым. Таковым оно осталось и позднее: Трубецкой все же отказался. Только летом или осенью 1825 года на этот пост был избран Сергей Муравьев-Апостол.

На одном из собраний, воспользовавшись отсутствием Никиты Муравьева, Пестель добился резолюции о слиянии обоих обществ на республиканской платформе. Но Муравьев заявил о том, что никогда не согласится с позицией большинства по такому принципиальному вопросу и пригрозил полной собственной отставкой — вспомним Владимира Ильича Ленина в аналогичных ситуациях!

Одновременно усиленно нашептывалось мнение, что мотивы Пестеля нечисты и он метит в диктаторы, что визуально весьма смахивало на правду! Тут уже нужно вспоминать изумительные трюки, проделываемые с противниками самим товарищем Сталиным!

К концу пребывания Пестеля в столице вдруг возникли слухи (оказавшиеся совершенно неосновательными!), что «Южное общество» подверглось арестам и разгрому. Нетрудно сообразить, в чьих интересах было изобретение этой утки!

У Мурвьева в запасе оставалось еще одно сильнейшее средство — то самое, которое ранее применили против него самого Тургенев и Глинка: наиболее упорствующим в своей революционной активности следовало сугубо секретно и доверительно разъяснить роль петербургского генерал-губернатора, на территории которого и предполагается проведение революции и провозглашение республики.

Несомненно, что до осени 1825 года Оболенский и Рылеев подверглись такому воздействию и оказались помимо заговора декабристов еще и участниками «заговора графа Милорадовича». Когда и как в точности происходило такое превращение с каждым из посвященных — проследить довольно трудно.

Вот Трубецкой, не исключено, так и застрял на некоторой грани: несомненно, ему объясняли мотивы Милорадовича, явно игравшего самостоятельную политическую роль осенью 1825 года, и сообщали некоторые сведения, исходившие от графа и его окружения, но нет безусловных оснований считать Трубецкого посвященным во все тонкости взаимоотношений лидеров Тайного общества с петербургским генерал-губернатором. Возможно, такой неясностью мы обязаны хитроумности самого Трубецкого: с одной стороны, он более всех остальных заговорщиков употребил усилия для расшифровки истинной роли Милорадовича перед потомками; с другой — именно поэтому старался уйти от освещения вопроса, насколько сам в свое время был посвящен в суть этой страшной тайны.

Сумел ли Муравьев добиться победы над Пестелем без применения этого решающего аргумента — неясно. Но победы он, во всяком случае, добился.

А вскоре после отъезда Пестеля пришел черед Милорадовича (в первый раз с мая 1821 года) демонстрировать свое преобладание над столичными заговорщиками и над всей ситуацией в столице.

Пестель, задетый неудачей, поражения не признал и впредь решил действовать через собственный филиал.

На квартире П.Н. Свистунова собрались Ф.Ф. Вадковский, И.Ю. Поливанов, И.А. Анненков и Н.Н. Депрерадович (сын командующего гвардейской кавалерией); пришли Матвей Муравьев-Апостол и Пестель. Последний сделал доклад о целях и задачах заговора и о великой миссии, предстоящей присутствующим: «Нужно быть готовым, чтобы жертвовать своею кровью и не щадить и ту, которую повелено обществом будет проливать»! Это звучало особенно здорово для сосунков, никогда не видевших крови!

Спустя два года, 16 марта 1826, императрица Мария Федоровна записала в дневнике: «Князь [А.Н.] Голицын, Михаил, Бенкендорф, Николай рассказывали мне вчера, что на вчерашнем допросе Вадковский сообщил, что если бы тот, кто принял его в это общество, потребовал от него, чтобы он убил отца, мать, брата и сестру, то он бы выполнил это; его принял Пестель» — слова, слова, слова… Но кто знает?..

По существу это было уже новое поколение экстремистов, выросшее на смену тем, кто начинал в 1814–1817 годах, а затем погряз, с одной стороны — в семейном быте, а с другой — в трясине привычных идеологических споров. Новичкам (даже и старшему из них — двадцатишестилетнему Поливанову, успевшему понюхать пороха) по возрасту не досталось ни риска, ни почестей Аустерлица, Бородина, Березины и Лейпцига, от которых их старшие товарищи успели уже поостыть и успокоиться, а молодежь неудержимо тянуло на подвиги!

В отличие от участников завершившейся дискуссии в «Северном обществе», никто из слушателей не заинтересовался программными особенностями, но этим отпрыскам богатых и знатных фамилий показалось очень заманчивым проявить себя на политическом поприще — тем более столь «красивым» образом!..

В это же время Матвей Муравьев-Апостол, давно не получавший писем от брата Сергея, уверовал в справедливость слуха о разгроме «Южного общества». Встал вопрос о немедленном возмездии — и новоявленные энтузиасты безотказно откликнулись.

Двадцатичетырехлетний прапорщик Вадковский, наследник владельцев 1700 крестьянским душ, предложил истребить всю царскую семью на ближайшем придворном балу. Корнет Свистунов, 21 года, наследник владельцев пяти тысяч крестьянских душ, поддержал эту идею. Пестель немедленно одобрил их намерения.

Но тут Сергей Муравьев-Апостол возобновил переписку, Матвей понял, что ошибся, и охладел к террористическим замыслам, а Пестель отбыл восвояси. Позиция последнего наиболее интересна.

Казалось бы, такой горячий идеолог насильственного переворота должен был ухватиться за возможность террористического акта и постараться самолично подготовить его или хотя бы подтолкнуть исполнителей к практическим действиям — именно так и поступали идеологи и организаторы террора последующих времен. Вместо этого Пестель, у которого еще оставалось время официального отпуска, с начала мая и до середины июля 1824 года гостил в имении своего отца. Ниже мы еще вернемся к этой странной ситуации.

А в это время Вадковский уже маялся идеей самому застрелить царя из духового ружья: очевидно — для бесшумности, чтобы легче было потом скрыться. Отметим, что если позже, в 1866–1879 годах, было чрезвычайно просто застрелить Александра II, то еще проще было убить Александра I, вовсе не пользовавшегося никакой охраной. Если замысел массового убийства во время бала отдает опереттой, то в цареубийстве не было ничего невозможного.

О намерениях Вадковского стали поговаривать — возникла реальная угроза крупного скандала, чреватого разоблачением всего заговора.

Вот тут-то и проявилось, что тайная полиция Милорадовича — вовсе не миф, а он сам — тем более не пустое место в столице.

Заметим, однако, что Милорадовичу в деле Вадковского никакой особенной полиции вовсе не требовалось: для поступления сведений о намерениях Вадковского вполне было достаточно естественной цепочки: Вадковский — его товарищ по полку и соратник по заговору Александр Муравьев — старший брат последнего Никита Муравьев — Глинка — Милорадович. Но это, конечно, умозрительная гипотеза.