Девочки против бога: читать начало книги онлайн

Блэк-метал с самого начала становится угольно-черной и грязной версией уже существующего общества, и гроул становится попыткой произнести длинный ряд непроизносимых, немых HHHHHHHHHHHHHHHHHHHH, собранных из бесконечного числа употреблений слова hvitt – белый. Все эти битвы – лингвистические.

Сейчас, спустя 25 лет после расцвета блэк-метала, мы видим это по-другому. Можно сказать, что ранний блэк-метал – это современные версии картин Мунка, видения норвежского страха смерти и искусства в стиле lo-fi, наш собственный негатив, который отражает только нас самих. Мое лицо в черно-белом макияже, похожем на маску смерти, которое люди до сих пор комментируют, когда я иду по своим ненавистным улицам в Гримстаде и Арендале – это современный «Крик».

Я получаю такие комментарии:

СМОЙ ЭТО

или

ТЫ НИКОГДА НЕ ВЫЙДЕШЬ ЗАМУЖ С ЭТИМ МАКИЯЖЕМ / В ЭТОЙ ОДЕЖДЕ / С ТАКИМИ ВОЛОСАМИ

или

УЛЫБНИСЬ, НЕ БУДЬ ТАКОЙ ХМУРОЙ

Парней из метал-группы, в которой я играю, и парней-панков, и парней в одежде для рейва по очереди избивают хулиганы на автовокзале Арендала. Меня они не трогают, я не угрожаю ничьей мужественности, но все равно осуждают, осыпают злобными пророчествами. Никто не спрашивает, почему я ненавижу, никто не использует это слово, они зовут меня хмурой, даже не сердитой, а хмурой, это всего шесть букв, что-то неясное и самообвиняющее, что-то бессильное, ничтожное, что-то маленькое в маленьком человеке, не относящееся к обществу, к ним, просто то, что заставляет меня саморазрушаться, что-то, что мешает мне реализовать свой потенциал как объект.

Скоро мы пойдем в концертный зал. Мы должны вновь открыть черный цвет и музыку, чтобы установить наш новый потенциал, добавить и?

Где бог?

В старшей школе я выяснила, что бог находится во рту. Он сидит между губами девушек-христианок, но не только в приглушенных словах и немых h. Его присутствие слышно в мелодиях речи. Бога можно услышать в тяжелых дифтонгах и гласных звуках южного диалекта, в медленном темпе немногословных предложений и в вибрациях голосов церковного хора, поющего гимны.

В перерывах между гимнами всегда слышен звук улыбок и жевания. Церковный хор все время жует жвачку. Ее запах – мягкий и священно-чистый, с оттенком мяты. Это трупный грим духа и дыхания, что-то синтетически белое и чистое на человеческом лице. Кусочки пластика, сорбитола и химикатов, которые они жуют, полируются до состояния жемчужин в мягких чистилищах их ртов. Жевательную резинку жуют, но не проглатывают. Она контролирует рот, не дает слишком много говорить, и в то же время она активна, чувственна, она напоминает о жизни, о желании, скрытом в пульсе, языке и зубах, как музыкальный бит – звук чего-то продолжающегося все время, звук вечности. Это, видимо, и есть бог.

Я проклинаю голос, жевательную резинку и весь человеческий рот, сидя дома, в моем сёрланнском ведьмовском жилище. Школа и христиане изо всех сил стараются контролировать его с помощью обязательного «Отче наш» и псалмов (1989–1992) и глоссолалии, запрета на ругательства и душеспасительных бесед о безбожниках, аде и дьяволе (1996–1999). Все воспитание сводится к вопросу: как молиться, не веря?

Единственное, что я ценю во рту, – это слюна. Моя ненависть плюется, насмехается, она чем-то похожа на булимию. Что-то происходит в горле, это как духовная рвота. Все детство я регулярно чувствую позывы к рвоте, даже когда меня не тошнит, как будто это способ говорить или петь. Я чувствую это во сне, когда иду в школу, в школьном автобусе. Все больше и больше черной, библейской рвоты каждое утро под моей партой, как застывающая лава.

Дома, за черными бархатными занавесками, меня спасают кощунственные письмена, которые я собираю на своем компьютере. Я запоем читаю «Венеру в мехах»[42] и «Историю глаза»[43] в Интернете 90-х – несовершенном, без цензуры. Я вижу свое лицо, отраженное экраном компьютера, и переименовываю в голове книгу Батая в «Историю горла». Я сосу и жую это новое название, пока не почувствую в горле что-то другое вместо божественной рвоты.

Чтобы это стало возможным, само горло должно быть кощунственным. Я насмешливо выплевываю слова в школе, начиная с первого класса: когда мы поем, я добавляю в гимны фальшивые, злые звуки. Дьявол всегда злится, и я всегда злюсь, мне все так говорят, так что я позволяю себе злость и в пении тоже. Мы с дьяволом всегда на четверть тона выше или на полтона ниже, думаю я и порчу ритуалы, откусываю их, полирую слюной и снова выплевываю. Но когда я использую свой голос для богохульства, то делаю это с удовольствием. Лава извилистым узором вытекает наружу. Посмотри на меня, она течет, не останавливаясь, она продолжает течь вниз, на стол, и на пол, и вниз, в канализацию, через сливы душевой в раздевалке спортзала, вниз в подземелье, которое удерживает нас наверху.

Давно не понимаю, что это за чувство, я просто чувствую рвотные позывы, страх, удовольствие и текущую лаву. Лишь через много лет после того, как я покинула застывшую лаву ведьминского жилища и класса ради светской столичной университетской системы, и спустя долгое время после того, как я вытеснила ощущение бога из горла, я нахожу классическое порно «Глубокая глотка» в даркнете, в отвратительном качестве. Файл настолько сжат, что все движущиеся гениталии естественным образом подвергаются пиксельной цензуре, и основная цель фильма не достигается. Но для меня он работает. В начале фильма героиня идет к врачу, чтобы выяснить, почему она не может получить оргазм, и врач выясняет, что это потому, что клитор у нее расположен в горле. Он, конечно же, сразу демонстрирует, как можно решить проблему, и эта часть фильма меня не особо интересует. Мой фетиш – идея шеи как места счастья, как в интервью с певцом Артом Гарфанкелом, в котором он рассказывает, как понял, что может петь, и называет это «чувством счастья из-за чего-то, произошедшего в горле»? Линда Лавлейс и Арт Гарфанкел, фетиш против фетиша, богохульство и счастье, для меня все это об одном. Счастье – это горло, которое избавилось от бога, как люди покашливают, прежде чем начать говорить или петь, и таким образом горло может изменить себя, и его экстаз и эротизм могут устремиться в мир. Изо рта течет и?

Я еду домой с репетиции со своей первой группой в 1998-м. Уже почти лето, и солнце светит на мою черную одежду и такие же черные волосы. Черный бархат облегает мои руки, бедра и спину, и я бегаю трусцой по полям, жилым районам, кладбищам, мимо церквей и молитвенных домов с крестами на крышах и окнами, бросающими на меня взгляды. Когда ветер продувает мою одежду, я чувствую, что христианские постройки как будто кричат на меня. Они знают, что я дьявольское дитя. Я – одинокое черное пятно на бумаге, которому даже не позволяют стать рыцарем и сражаться против солдат Иисуса. С уверенностью, оставшейся после репетиции группы, я проклинаю их всех.

С вершины небольшого холма, из-за березок и тонкого белого креста, порывы ветра доносят голоса. Когда ветер меняет направление, я их почти не слышу, но потом слово или фраза снова ударяют мне в лицо. Это гимн с множеством стихов. Каждая фраза звучит протяжно, что типично для гимнов, и голоса пожилых женщин сливаются друг с другом в вибрациях долгих звуков. Каждый отдельный голос тоже вибрирует, подрагивает, как шляпы, скатерти и белый крест во время богослужения на открытом воздухе. Глубоко внутри в гортанях старушек голосовые связки трутся друг о друга, тело соприкасается с телом, а дерево – с деревом. Устаревшие гимны, устаревшие слова, устаревшие тела, объединение ископаемых.

Время от времени я сердито фыркаю, слыша вибрато. От девушек-христианок я узнала, что вибрировать голосом – это что-то христианское, должно быть, так и есть, раз они так часто это делают. В церковных гимнах они перекатывают свое вибрато между богом и миром, нормами и правилами. Самая красивая трель, если она спета самым правильным и тривиальным образом, ближе всего к богу.

Когда я пою в своей группе, нет никаких вибрато, никакой душевности, глубины или смягчающих обстоятельств. Нет и гроула, немых HHHHHHH, я не вижу необходимости идти и этим путем. В глубине души я уже устала от условностей в метале. В моем кругу общения все слишком поздно пришли в блэк-метал, все самое интересное уже произошло пять лет назад, и все играют дум-метал, более медленный и с более романтическим взглядом на жизнь. Группы этого жанра окутывают все красивой завесой словарного английского. Никто из нас не понимает всех слов, но на бумаге тексты выглядят сложными и красивыми. Мне следует купить викторианские платья и корсеты, реквизит времен даже более консервативных, чем дресс-код в молитвенных домах. Никто не задает вопросов. Никто не пытается действительно воплотить что-то в жизнь. И я тоже, кроме одиночества в ведьмовском жилище, где я лежу под пуховым одеялом с клитором в горле и проклинаю Февик и Рикене, и Сонге, и особенно Саронс Дал[44]. Если действительно можно с помощью пения и писательства пересечь границы между реальным миром и другим местом, то нет смысла упаковывать все в условности и корсеты. Почему нельзя задавать вопросы, сомневаться, уходить в хаос, кричать, кашлять и выть? Нужно отпустить все, что мы знали раньше. Нужно сказать что-то новое.

Я стою и слушаю хор молитвенного собрания на вершине холма, снимая куртку и свитер. Я узнала, что песня – это таинство, она воплощает священные слова и священные смыслы в действительность через тело. То же самое происходит на репетиции группы и в ругательствах: я беру слова, которые написала я сама или другие люди, часто об отрицании бога, печали и безнадежности, и делаю их реальными. Это побуждает меня сочинить красивую мелодию на слова «я ненавижу бога», но я не смею петь об этом перед парнями из группы, это звучит слишком примитивно, слишком экстатично. Лучше пусть они сами ищут тексты глубоко в своих словарях.

Старухи на вершине холма одалживают свое хрупкое существование у слов, которые они считают священными. Чистота слов и вещественные воплощения голосов соединяются. Это глубоко христианский, почти католический момент, когда вера становится реальностью посредством особого сложного, глубоко сексуального религиозного слияния. Но лишь слова, а не тело и кровь Христовы воплощаются, проходя через горло, голосовые связки и полость рта. Это вера, рассказ, который обретает реальность. Деревья, ветер и весь пейзаж изгибаются вокруг них. Под ними, на кладбище, где мы фотографируемся всей группой позже в том же году и я притворяюсь висящей на кресте, находится подземелье, километр за километром заполненное кровью.

Может быть, искусство и магия – синонимы с тех пор, как кто-то обнаружил, что звук может стать словом или что можно нарисовать какой-то объект. Когда возникли знаки или слова, появилась возможность описать окружающий мир, до сих пор не имевший обозначения. И после этого открытия недолго оставалось до осознания, что можно так же, на том же языке описать то, чего нет в мире. Можно придумывать вещи, водить нас в места, о существовании которых мы не знали или которые совсем не существовали, но появились в момент, когда говорящий, пишущий или читающий соединился с языком.

Когда эти чары используются для создания богов и мифологии, вымышленные события описываются так сложно и самодостаточно, что на практике действительно выглядят настоящими, а может быть, даже осознают свое собственное существование. Может, об этом и мечтают певчие в хоре старого молитвенного дома – делать бога реальным посредством пения, посредством своих настоящих тел, хотя, конечно, они сами сказали бы, что бог и так реален (и когда они это говорят, он воплощается для них в словах).

Ведьмы и магия в древних писаниях превратились в философскую проблему, которая конкурировала с существованием бога как на протяжении истории, так и в настоящее время. Форма самовыражения ведьмы – колдовство, но она использует тело и слова, в точности как священники и представители власти, чтобы вдохнуть в колдовство жизнь. Угроза становится реальной, потому что эти процессы похожи, и, возможно, магия на самом деле – более точное слово для описания бога, веры, слов и существования божественного начала. Может быть, страх перед этой угрозой заставляет весь класс в старшей школе креститься, когда я говорю «черт» во время общей фотосессии, и, может быть, именно из-за этой угрозы в «Молоте ведьм»[45] содержится так много страниц с рассуждениями о свойствах ведьмы. Страница за страницей повествуют о словарном запасе ведьм, их телах и ритуалах, ведьму систематически лишают человеческих и женских качеств: ее гениталии – это сухие пустыни, не способные к воспроизводству, ее голос – это разорванная связь между словами и телом. Ее тело может облачаться в соблазнительные образы животных или людей, а голос – лживая сладкая приправа, побуждающая нас пить из чаши с ядом. Когда небеса открываются и святое присутствие бога реализуется через песни и таинства истинно верующих, магические ритуалы ведьм открывают параллельную, запретную, подземную реальность, которая не должна существовать.

Язык трансцендентен как в магии, так и в религии. Но магия – лучшее слово в моем мире, когда я говорю «черт» в 1998 году. Слово похоже на микроскопический портал, связывающий два мира, через который я соединяю себя и весь класс, когда повышаю голос. Когда меня ругают и стыдят, Сёрланн вновь присваивает себе язык, неконтролируемый портал.

Но в тот момент, когда я говорю «черт», это не просто слово, это еще и голос, которого боится южное благочестие. Голос, который невозможно контролировать, нельзя даже заткнуть уши. Хотя слово заманивает дьявола в материальный мир, но зовет и соблазняет его именно голос, он материализует и воспроизводит. Голос действует, формирует, исполняет и выражает. Это голос делает язык специфичным, то есть уже не одно слово, а момент его произнесения. В форме музыки колдовство Сёрланна действует сильнее, чем бог и Иисус, вместе взятые.

Да, я была слишком молода, чтобы заниматься блэк-металом, и Венке и Терезе тоже не нашлось в нем места. Наверное, и ты не была его частью. Но теперь мы группа, а группа должна давать концерты. Концерт уже начался, мы в пути, мы выбегаем из квартиры и бежим вниз по улицам, через парки и площади. Публика не знает, что мы будем выступать, но вы услышите это, если вы заткнете уши и прислушаетесь к шуму своего мозга. Он еще не очень четкий, но похоже, что у него есть эхо. Внутри медленно возникает обратная связь, «Крик» наоборот, трупный грим у тебя в ушах.

[42] Повесть Леопольда фон Захер-Мазоха о герое, одержимом фантазиями о властной женщине.

[43] Книга Жоржа Батая о сексуальных извращениях пары подростков.

[44] Населенные пункты на юге Норвегии.

[45] Трактат XV века о преследовании ведьм. Его автор Генрих Крамер – инквизитор, активный сторонник охоты на ведьм. Инструкции, приведенные в «Молоте ведьм», позволяли обвинить в колдовстве почти любого человека, что спровоцировало массовые судебные процессы с пытками и казнями невиновных. Трактат носит яркий антифеминистский характер: он описывал женщин как неполноценных существ, склонных к дьявольским искушениям, и призывал к наказанию всех женщин, чье поведение или внешний вид как-либо отличались от традиционного.