Девочки против бога: читать начало книги онлайн

Они происходят в тот же период, когда возникает капитализм, в период, когда идеологии должны формироваться и развиваться без значительного сопротивления, чтобы цементироваться. Новые теории об обществе касаются не только религии и национального государства, но и создания ценностей, эксплуатации рабочих и определения оплачиваемого и неоплачиваемого труда.

При капиталистической идеологии женский труд становится центральной проблемой, поскольку репродуктивный труд не рассматривается как работа. Мифы, окружающие его, не новы, но в капиталистической риторике мистицизм вокруг репродуктивного труда превращается в экономические термины и, таким образом, сводится к «личной услуге», то есть к чему-то «относящемуся к частной жизни», или к «природному ресурсу» (поэтому женщины в целом рассматриваются как «природный ресурс»). Это можно считать краеугольным камнем капитализма, который сам хочет быть таинственной природной силой, чтобы никто не мог им управлять (т. е. бог). Так на базе старых добрых культурных и религиозных предрассудков создаются определения того, что может считаться работой, достойной оплаты, а что не является работой и, следовательно, не может быть оплачено. Таким же образом создается иерархия, которая устанавливает, каким людям нужно платить и кому из них платить больше. Может быть, тогда же во всех отраслях возникла и лингвистическая иерархия между задачами, четко определяемыми как рабочие, и задачами, которые сложнее поддаются количественной оценке, более направлены на «служение обществу» и менее ценны. Работа, которая происходит в группах, связанных узами – это не работа. Даже в искусстве. Быть группой – тем более не работа.

Тема репродуктивного труда, который не труд и не может быть оплачен, странным образом вплетается в теории о ведьмах. Во время судебных процессов над ведьмами постоянно подчеркивается, что ведьмы бесплодны и что бездетность сама по себе может свидетельствовать о колдовских силах. Фертильность (способность женщины быть оплодотворенной и воспроизводить себе подобных, то есть не производительная и не создающая сила), само доказательство женственности – это то, от чего ведьма отказывается, заключая сделку с дьяволом.

Говорят, что вместо этого ведьмы едят детей, проглатывают их или приносят в жертву дьяволу, а еще заколдовывают мужчин, делая их импотентами. За это их судят: убийства, похищения, импотенция, заклинания, колдовство и нежелание рожать, все это разные формулировки величайшего греха: противостоять власти, задавать вопросы, ненавидеть бога.

Но что, если люди прекратят проводить границы между понятиями? Что, если они перестанут различать женщин и ведьм, производство и воспроизводство? Что, если больше не разделять искусство и колдовство? Что, если исследовать, что происходит в связях, в каналах, в богохульстве, в темных треугольниках?

Тогда у нас будет группа.

Целый мир сможет быть нашим ведьмовским жилищем.

Сейчас мы – почти невидимки. Мы держимся под землей, в тени, в квартире, пока мы планируем будущее, свое будущее как группы.

Треугольник отдыхает.

Венке можно увидеть спящей за кухонным столом с планшетом на животе, Тереза склонилась над ноутбуком, а я открываю дверь кладовки, где висят куртки, смотрю в темноту, думаю о девочке с картины «Созревание» и ее тени.

Я дам ей место на чистом листе здесь, и я надеюсь, что не оскорблю ее этим. Я просто хочу быть ближе к чему-то, ближе к кому-то, и если я рядом с ней, может быть, я стану чуть менее примитивной и унылой, я смогу открыться и стать еще ближе к Венке и Терезе, к другим людям, к тебе. Может быть, девочка уронит на меня немного краски. Ее цветные частицы, заключенные в красных и белых оттенках кожи, черный цвет фона, коричневый каркас кровати сделаны из оксидов минералов и металлов. Они похожи на цветовые коды моей кожи, моего скелета, моих органов.

Или, может быть, это ее тень объединяет нас, тлеющая текстура на стене, которую так легко аккуратно сложить и забыть в какой-нибудь психологической метафоре или экспрессионистском колорите. Мы входим в темное пространство, которое немного плотнее воздуха. Ненависть оформляется в плотную текстуру. Здесь так много надежды, надежды на то, что тень в конце концов станет настолько осязаемой, что появляется возможность забрать ее с собой, или на то, что, наступая на эту тень, можно будет попасть отсюда в другое место. Может быть, внутри этой тени я смогу приблизиться к тебе, может, мы сможем изменить там нашу собственную текстуру, что-то получить и что-то оставить, между фантазией и реальностью, жизнью и смертью, собой и миром. Мы можем ненавидеть вместе.

Мои ладони потеют, а дыхание учащается, как это бывает, когда я погружаю руки слишком глубоко в фантазию или слишком далеко за пределы допустимого. Я начинаю больше походить на набросок мультяшного персонажа или, возможно, скорее бессонный, постоянно растущий Интернет. Он повсюду и напоминает кашу для второго завтрака, наполняющую дом. Каша – сказочная кровь или сказочный wi-fi.

Под квартирой Венке водятся крысы. Они роются в подвале и всегда находят еще один невозможный путь наверх. Хотя крысы не знают ничего о капитализме, Интернете и современном Осло, но они знают единственное, что нужно знать, то, что я тоже ищу. Они знают подземный мир, пути внутрь, цвета и стены, и они понимают, как мир расширяется в пузырях слюны на неровной поверхности между холстом и застывшей масляной краской, в воздушных карманах между ладонями, когда мы держимся за руки, в пространстве между нами, ведь между нами всегда есть пространство.

Мы следуем за крысами. Крысы всегда немного впереди. Первыми приходят крысы, затем чума. Крыса никогда не бывает одна, крысы – это группа, крысы всегда в большинстве. Крысы – это всегда мы. Призрак, каша, аура, фантазия, магия.

Эпизод:

Музыкальная группа из шести девушек играет в тускло освещенном зале для боулинга. Они одеты в черное и играют все более темную и медленную музыку.

Внезапно их инструменты становятся бумажными.

Девочки начинают трогать инструменты, как будто не понимают, что произошло.

Поднимают с пола ножницы и начинают резать инструменты вместо того, чтобы играть. Музыка продолжается, как будто ничего не случилось.

Вдруг мы видим, что девушки тоже из бумаги.

Они смотрят на свои ножницы, улыбаются, попарно поворачиваются лицом к лицу и перерезают друг другу шеи синхронным движением. Головы отваливаются от тел, и из отверстий вытекают целые ручьи красной папиросной бумаги.

THE END

Концерт

Где бог?

Бог в цилиндрах миллиардеров, яхтах наследников и внутренних карманах акционеров на бархатной подкладке. Бог сидит в пачках таблеток и в протеиновом порошке в фитнес-центре. Бог наблюдает за продюсерами реалити-шоу и финансовыми консультантами медиа-компаний. Бог находится в машинах, отделяющих плохое искусство от хорошего. Рука бога защищает руку, которая шлепает тебя по заднице в школе, в рок-клубе, в университете и в трамвае. Потому что бог всегда в системе, в канализации, в хламе, в помойке. С блудницами и бедняками, как мы учим в школе. Слово «блудница» широко используется в Сёрланне 90-х, видимо, оно достаточно библейское, чтобы употребляться на публике. Мусор общества. Бог ведь заботится о них. Вот почему хорошо быть бедным и эксплуатируемым. Тогда ты ближе к богу, тогда ты лучше других знаешь, что такое жизнь. Тогда ты можешь говорить прямо. И бог также говорит прямо, он говорит: да будет свет, и был свет, и вот солнце встает над холмами, крышами и парковками, и окрашивает капоты автомобилей и внутренности пешеходов.

Раннее утро весной 2016 года. Мы только что завершили наш первый проект под Экебергским холмом[37]. Это первый концерт группы. С помощью паяльников мы сварили из колокольчиков, омелы и сканов корневой системы ботанического сада тонкий заряженный металлический провод, который вставили в один из главных серверов муниципалитета. Он не мешает подключению к Интернету или передаче электроэнергии и почти не издает звуков, только слабо попискивает. Наш концерт не может услышать никто, кроме особенно чувствительных собак, которые как раз лежат и терпеливо ждут, пока хозяин проснется и выведет их на утреннюю прогулку, но мы и не хотели, чтобы что-то было слышно. В стихах заклинания мы вызывали запах, а не звук. Мы просили о проявлении немой h.

В результате воняет весь склон горы, и это будет продолжаться в течение следующих двух лет. В народе это называют мусорной вонью, потому что пахнет прокисшим молоком и мокрой собачьей шерстью. Но это не запах хлама и зверей. Это нематериальные отходы. Так же, как большой процент пыли в наших домах – это наши собственные волосы и кожа, запах исходит от интернет-отходов, от писем на электронной почте с отказами в предоставлении статуса беженцев, сокращениями социальных услуг, повышениями стоимости аренды муниципального жилья, пресс-релизами новой медиа-службы правительственного PR-агентства. Мы сделали зелье из нематериальных прыщей. Даже бог сейчас утопает в этой гадости. Называйте это нашим маленьким шумовым проектом, нашей небольшой шерстяной фабрикой.

Постоянные обновления новостей о мусорной вони появляются в новостных приложениях весь следующий год: НЕОБЪЯСНИМЫЙ ЗАПАХ В ОСЛО

и позже

[37] Холм к юго-востоку от центра Осло, на котором расположен скульптурный парк.