"Москва" над Берлином: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ну, летчики — народ веселый, на выдумки и подтрунивания горазд, большинство — молодежь, обратили внимание на эту отличительную особенность своих однополчан. И совершенно стихийно, неизвестно по чьей инициативе, как бы само собой получилось так, что когда на каком-либо полковом собрании избирался президиум из трех человек, и если кто-то называл кандидатуру, например, Еремина, то обязательно другими кандидатурами предлагались Болдин и Романов. Если первым предлагалось избрать Романова, то непременно другими кандидатурами назывались Еремин и Болдин. Нетрудно догадаться, чьи кандидатуры предлагались в президиум, если при выборах первой называлась фамилия Болдина. Выдвижение кандидатур на этом заканчивалось, все три кандидата единогласно избирались в президиум и обреченно — еще до голосования зная, что их непременно изберут — занимали места руководящего органа собрания, председателем которого традиционно становился Еремин.　

…Когда так единодушно избранные члены президиума о чем-то совещались между собой, наклоняясь к столу, собрание с нескрываемым удовольствием обозревало сверкающие даже от света керосиновых ламп три сдвинутые друг к другу симпатичные лысины, что некоторым образом благотворно влияло на присутствующих, вносило в них дух иронии и бодрости. На фронте и это было иногда небесполезным.

Полковой врач с кавказским темпераментом

Стояла осень 1943 года. После трудных воздушных боев над потемневшими от окопов, взрывов, пожаров и прочих следов сражений полями Курской дуги полк приводил себя в порядок: ремонтировались самолеты, эскадрильи пополнялись новым летным составом — потери под Курском и Белгородом были весьма ощутимыми; побольше находилось времени и для отдыха уставших от напряженной боевой работы людей, и для систематических тренировочных полетов — ведь летные экипажи должны были быть всегда в состоянии боевой готовности.　

Вот и в один из погожих дней осени проводились такие полеты, за которыми внимательно наблюдал командир 113-й авиационной дивизии — в состав ее в то время входил наш полк — генерал Щербаков. Стоял он в «квадрате», откуда комэска-два Половченко руководил полетами, в окружении дивизионных офицеров, и, конечно, Дорохов с Калиниченко тут же, и вдруг увидел: бегает между самолетами, готовящимися к полетам, невысокого роста человек, какие-то разговоры с экипажами ведет, одет не по форме — шинель полурасстегнута, погон нет…　

Чхиквадзе Георгий Никифорович

— А это что за партизан там, у самолетов, бегает? — спрашивает генерал у Дорохова. — Минут десять за ним наблюдаю и не пойму, о чем он может с экипажами толковать.　

— Да это врач наш полковой, — отвечает тот, недовольно посмотрев и на Калиниченко — почему допустил такое, и на виновника неприятного разговора с генералом, — вот разгильдяй!　

— Ну-ка, позовите его ко мне, — приказал генерал.　

Срочно позвали нашего доктора: генерал Щербаков вызывает! Тот подбегает, докладывает с особо заметным от волнения — генералу ведь докладывает! — восточным акцентом:　

— Товарищ генерал! Врач полка Чхиквадзе Георгий Никифорович по вашему вызову прибыл! Праважу прэдполэтный контроль здоровья лэтного состава!　

Глядя на несколько курьезную фигуру стоящего перед ним навытяжку взволнованного человека, генерал иронически усмехнулся:　

— А почему, полковой врач Чхиквадзе, вы в незастегнутой шинели? Почему вы без погон? Какое у вас воинское звание?　

— У меня нет воинского звания, товарищ генерал! — звонко отвечает Чхиквадзе. — Был капитаном, срок давно уже вышел, а майора никак не присваивают. Так что я сейчас бэз никакого звания!　

— Так, так… — растягивая слова, удивленный необычностью ответа, произнес генерал. — А как он вообще-то, — обратился он к Дорохову, — дисциплинирован? И врач хороший?　

— Да нет у нас к нему претензий, — отвечает Дорохов. — Все он вовремя делает. И порядок у него везде настоящий, и врач он знающий, о здоровье личного состава, особенно летного, всегда заботу проявляет. А вот сегодня, с ничего, такую демонстрацию вдруг устроил…　

Генерал еще раз окинул взглядом замершего в положении «смирно» Чхиквадзе, только голова того поворачивалась в сторону говоривших — то генерала, то Дорохова. Потом доброжелательно улыбнулся и совсем уже примирительно заключил:　

— Надо бы наказать вас за нарушение формы одежды, но, видите, какую лестную характеристику вам ваше начальство дает. Ладно, идите, полковой врач без звания Чхиквадзе, продолжайте делать свое дело так, как его и раньше делали, но чтобы никто вас больше в таком виде не видел.　

После этого Чхиквадзе не ходил без погон. А через месяц-два — наверное, разговор с генералом оказался не напрасным — он с гордостью носил на своих плечах узкие погоны с серебристыми звездочками майора медицинской службы.　

Своеобразным и интересным человеком был Чхиквадзе. Знал, кто какой болезни подвержен. Еженедельно проводил медицинский осмотр летного состава, хотя все мы были молоды и здоровы. Лично выборочно участвовал в осмотрах «на форму 20». Если выявлялась цель осмотра — искомое насекомое — вошь, — внимательно, через лупу, ее рассматривал и, как правило, безапелляционно заявлял: «Это — гражданская!», затем, предав вселюдному сожжению рассматриваемый «объект», без лишних разговоров отправлял на санобработку одежду, постель и того, у кого «объект» был обнаружен. Поименно знал почти каждого человека в полку, особенно из числа летчиков и штурманов, на состояние здоровья которых он обращал особое внимание. Поэтому когда, например, в приемные часы к помещению, в котором располагалась полковая санчасть, собирались желающие получить медицинскую помощь и среди них находились летчики и штурманы, он, всегда в белоснежном халате и такой же белоснежной аккуратной врачебной шапочке на голове, заметив их, махал рукой и приглашал громким гортанным голосом южного человека:　

— Эй, Иван, Саня, — заходы!　

Фамилий он не признавал.　

Нашим полковым врачом все были довольны. И начальство: положенные профилактические санитарные мероприятия организовывались и проводились им скрупулезно точно, опасных заболеваний в полку не было. И все остальные: знали — в любом случае Чхиквадзе придет на помощь, даст хороший совет, постарается как можно скорее избавить человека от недуга.　

А над его кавказским темпераментом, своеобразными оборотами речи, грузинским акцентом мы все необидно и незаметно для него беззлобно посмеивались.　

Очевидцы вспоминали трагикомический эпизод, в котором, как в зеркале, отразилось дружески-ироническое отношение однополчан к Чхиквадзе.　

Дело было ранней весной 1943 года, на полевом аэродроме под железнодорожной станцией Усмань, недалеко от Воронежа. Тогда наш полк наносил ночные бомбовые удары одиночными самолетами по аэродромам, расположенным на Брянщине, Орловщине и востоке Украины, где немецко-фашистское командование сосредоточивало мощную авиационную группировку, предназначенную для поддержки своих войск в планируемой на лето 1943 года «решительной» наступательной операции «Цитадель». В свою очередь, и фашистские бомбардировщики — противником к воздушным боям привлекались отборные авиационные части, такие, как эскадра «Мельдерс», легион «Кондор», авиационные группы, переброшенные с аэродромной сети Германии, Франции, Норвегии, — не оставляли нас в покое. Тем более что аэродром, на котором проводятся ночные полеты, полностью замаскировать невозможно: свет прожекторов и посадочных огней, включенные посадочные фары и ожерелья огоньков выхлопных патрубков самолетов Ил-4, заходящих на посадку или взлетающих — все это нельзя было скрыть, все это хорошо просматривалось в темноте весенних ночей.　

Правда, наше командование принимало всевозможные меры по маскировке аэродромной сети и дезинформации противника: световое оборудование ночных аэродромов включалось кратковременно и только тогда, когда необходимо было обеспечить посадку возвращающихся с боевого задания самолетов; связные аэродромные радиостанции в основном работали в режиме приема; рядом с действующими оборудовались ложные аэродромы, где имитировалась активная ночная летная работа — включались «посадочные» огни, прожекторы, производились «взрывы» и «пожары», по курсу «посадки» маневрировала, подражая заходящему на посадку самолету, автомашина с одной включенной фарой. Короче, делалось все примерно так, как показано в известном нашему поколению кинофильме «Беспокойное хозяйство». Это, конечно, давало определенные результаты — не раз бомбовые удары вражеских самолетов наносились по ложным аэродромам. Но все- таки нередко фашистские бомбы рвались и на нашем летном поле, на наших самолетных стоянках.　

Как раз такой случай произошел одной темной апрельской ночью.　

…Экипажи только что ушли на боевое задание — бомбометание аэродромов противника, находившихся вблизи украинского города Конотопа. С аэродромных самолетных стоянок и со старта, где было почти все полковое начальство, технические специалисты, летный состав и откуда поддерживалась радиосвязь с находящимися в воздухе экипажами, никто не уходил: разве можно быть где-то, кроме как на аэродроме, когда твои товарищи пребывают в опасном боевом полете?