"Москва" над Берлином: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ветер, как известно, усиливает, заставляет полыхать жарким пламенем большой пожар и гасит малый. Разлука, подобно ветру, усилила и укрепила любовь Ивана и Клавы, ибо она, подобно большому пожару, была настоящей Большой Любовью.　

Короче говоря, обоюдные отношения между ними зашли настолько далеко, что возникла необходимость «ратифицировать» их союз. Что и было сделано. Сделано скромной — война же — свадьбой. Сделано надолго — на всю оставшуюся жизнь…　

…«Эх, туманы мои, растуманы, не дают нам возможности вести такие необходимые войскам боевые действия!» Так выразился майор Салов при «всем честном народе», какой уже день подряд с тоскою оглядывая опустившийся до самой земли сырой и плотный прибалтийский туман.

Схема воздушного боя в районе порта Либава 6 бап 25 января 1945 года

Из-за этого тумана и мы не могли перегнать на фронт новые самолеты, и полк в наше отсутствие смог выполнить лишь два боевых вылета.　

Один из них, в котором наиболее ярко проявились лучшие морально-боевые качества экипажей полка, описывает в своем дневнике майор Салов.　

В последних словах — весь Салов.

Товарищ К. и старший штурман полка

По-разному напоминают о себе начальник штаба полка подполковник Калиниченко Анатолий Дмитриевич и старший штурман полка, тоже подполковник Еремин Василий Петрович.　

Калиниченко — службист, хороший организатор, умеющий не мытьем, так катаньем добиться своего — это по отношению к вышестоящим инстанциям, и заставить выполнить любое свое задание, собственно в армии так и должно быть, — это по отношению к подчиненным. Обладал, как принято говорить, «командирским» голосом, любил порассуждать и был как бы «рупором» Дорохова. Каждое его выступление перед подчиненными или указание обычно начиналось словами: «Командир полка приказал…»　

Всеми мерами стремился поддерживать в полку уставной армейский порядок. Однако он не был «солдафоном» в плохом смысле того слова и умел свои, в основном-то правильные, уставные требования облачить в некоторые лояльные, приемлемые и необидные для подчиненных формы. Например, известно, что летный сержантский состав — стрелки-радисты и воздушные стрелки — находился в несколько привилегированном положении по сравнению с остальными: как-никак, они участвовали непосредственно в боевых полетах, что, естественно, окружало их ореолом некоторого героизма, вызывало к ним чувство заслуженного уважения; и питались они по высшей на войне пятой летной норме; и со своими офицерами в экипажах были в особо дружеских отношениях — ведь в боевом полете от действий каждого члена экипажа часто зависит судьба остальных, и не дружить в экипаже просто нельзя; и работа их была почище, чем, скажем, у мотористов, да и обмундирование получше, чем у остальных…　

Вот эта категория «привилегированных» сержантов считала, что им иногда позволительно нарушать некоторые уставные требования, например, носить офицерские ремни, ушивать под «офицерские» брюки, вместо стрижки под «нуль» носить хотя бы короткие прически. Вот в последнем нарушении Калиниченко очень дипломатично навел порядок. Он собрал «привилегированных» всего полка и провел с ними небольшую доверительную беседу. Смысл беседы состоял в том, что вот он, начальник штаба, по долгу службы должен стоять на страже соблюдений воинских уставов, в которых учтен многовековой опыт боевых действий как Русской и Советской, так и иностранных армий. И не просто так Устав Внутренней Службы требует стрижки сержантского и рядового состава — военнослужащих, проживающих, в лучшем случае, в довольно тесных и не всегда в военных условиях благоустроенных казармах, а чаще — где придется, где и умываться- то как следует нельзя. Это создает благоприятные условия для возникновения эпидемических заболеваний среди военнослужащих, например, тифа. А разносчик таких заболеваний — вошь. А она водится как раз там, где у человека волосы. А больше всего их, волос, на голове. Значит, стрижка волос — что? Это — профилактика против эпидемических заболеваний. Как, впрочем, и осмотр на форму 20. А он, Калиниченко, не хочет, чтобы в славном 6-м полку были бы любые заболевания. Да, наверное, никто из присутствующих не желает этого. Вот будь у него, Калиниченко, регланы, хромовые сапоги — мечта любого авиатора, — он бы с превеликим удовольствием их им, гордым соколам, выдал бы. А вот прически разрешить, Устав нарушить, подвергнуть опасности заболевания весь личный состав полка, — нет, не может, нельзя допустить этого…　

И «привилегированные» без особого сопротивления подставили свои кудрявые, с лихими прическами головы, под машинки эскадрильских парикмахеров, в качестве которых пребывали и они сами.　

Правда, это произошло в период некоторого затишья в боевых действиях. Когда же возобновились интенсивные боевые полеты, «привилегированные» потихонечку вновь, на зависть своих друзей из технического состава, обзавелись шикарными прическами. Их командиры, в том числе и Калиниченко, старались этого нарушения не замечать: заслужили бравые воздушные бойцы такой поблажки.　

Калиниченко умел подбирать себе исполнителей и учить их работать по его, Калиниченко, вкусу. Так, наш полковой писарь имел точно такой же четкий вертикальный почерк, как и у него самого; наловчился отлично оформлять различного рода штабные бумаги и донесения, которые Калиниченко оставалось только подписать, а в крайних и разрешенных случаях писарь изображал его подпись под документами, да так похоже, что лишь опытный криминалист смог бы отличить ее от настоящей. А моториста, имеющего некие художественные способности, он держал при штабе как «штатного» художника. Поэтому вся полковая наглядная агитация, штабные схемы и графики, карты всегда выполнялись с большим художественным вкусом, что доставляло удовлетворение всем: и Калиниченко, и Дорохову, и вышестоящему начальству, нередко подолгу пребывавшему в полку, да и каждому из нас, приятно ведь, когда видишь что-то красивое, аккуратное. Слаженно работали отделы штаба, по-деловому решали текущие и неотложные вопросы штабные офицеры.　

Было у него — так нам казалось — три тайных желания.　

Первое. Он мечтал выполнить хотя бы пару боевых вылетов как штурман, в качестве которого он когда-то, еще до войны, летал, правда, по слухам, не совсем удачно. А пара боевых вылетов повышала бы его авторитет, особенно среди высших субординационных инстанций: как же — начальник штаба и вдруг участвует непосредственно в боевых полетах. Кроме того, это могло бы послужить основанием для награждения его самым боевым орденом — орденом Красного Знамени, о чем он, не будучи вообще-то обойденным наградами, в глубине своей души помышлял. Однако это его желание в жизнь не воплотилось, в основном, наверное, потому, что в боевой работе полк нес определенные потери — на войне без этого не бывает, а подвергать свою жизнь излишней опасности — представляется, что так мог рассуждать Калиниченко, да еще когда явно приближается конец войны, пожалуй, не стоило: бог с ними и с дополнительным авторитетом, и с орденом — и того, что у него, Калиниченко, имеется и, возможно, будет, ему достаточно.

Второе. Он скрупулезно вел Летопись боевых дел полка, добивался красочного ее оформления, что входило в одну из главных обязанностей полкового «художника»; мечтал, чтобы эта Летопись после войны была бы издана одной из типографий Воениздата. И это было бы в самом деле замечательно. Однако по различным причинам Летопись в первые послевоенные годы издать не удалось — возможно, Воениздату было не до боевых действий какого-то там 6-го, пусть и Берлинского, и ордена Кутузова авиационного бомбардировочного полка, а затем Летопись каким-то образом затерялась. А жаль…　

Третье. В полку был заведен порядок: запуск двигателей, когда экипажи находились в положении готовности № 1 — бомбы подвешены, пушки и пулеметы заряжены, двигатели опробованы, летный состав с пристегнутыми парашютами в открытых кабинах самолетов — производился по сигналу зеленой ракеты, подаваемой с КП полка. Так вот, эту ракету всегда выстреливал лично Калиниченко, не доверяя этого никому. Ему, вероятно, казалось, что выстреленная им ракета, определяющая начало боевого вылета, его самого как бы приобщает к участию в этом вылете. Это его «хобби», как сейчас принято иногда говорить, им выполнялось неукоснительно.　

…Весной 1944 года Калиниченко временно командовал полком — Дорохов с большой группой летчиков и техников тогда переучивался на Ту-2. И вот, как-то ясным апрельским утром он перед строем всего оставшегося состава полка повел вообще-то очень нужный разговор о необходимости соблюдения правил хранения военной тайны. Говоря о том, что, по данным военной цензуры, иногда в письмах с фронта содержатся не подлежащие разглашению сведения, он произнес примерно такие слова: «…О нашем месторасположении, военной технике, командирах в письмах указывать категорически запрещается. Ну, а если уж кому-то не терпится сказать что-нибудь хорошее о своем командире, называйте его без звания, сокращенно — начальной буквой фамилии. Например, — «товарищ К.».　

С тех пор его заглазно стали называть «товарищ К.»　

Что касается старшего штурмана, подполковника Еремина, в строевой выправке, аккуратности и во всем облике которого просматривалось что-то от добрых традиций старого офицерства, то это был знающий свое дело, требовательный, но в то же время доброжелательный начальник. В нем подкупало ровное и в высшей степени корректное обращение и с начальниками любого ранга, и с нами　

простыми смертными. Не терпел небрежности и малейших неточностей. Чрезвычайно, например, возмутился, когда на его вопрос — какое время показывают самолетные часы, один из штурманов ответил:　

— Без пятнадцати минут три.　

— Не без пятнадцати минут три, молодой человек (дело было днем), а уже четырнадцать часов, сорок шесть минут,　

посмотрев на свои наручные часы, спокойно, но с долей назидательной укоризны в голосе поправил Еремин. Потом об этом «безобразии» он раздраженно упомянул на разборе очередных полетов. А потом в полку уже не было случая, чтобы кто-то с ошибкой на двенадцать часов, да еще не в требуемом порядке отсчитал показания самолетных АЧХО[5].　

В служебных разговорах — от иных он старался воздерживаться — был краток и конкретен. Лишних слов не употреблял, только те, которые нужны для решения определенного штурманского вопроса. Хорошо знал сильные и слабые стороны всех штурманов полка — и опытных, проверенных в боевых делах, и молодых, еще «зеленых». Все это позволяло ему поддерживать штурманскую службу полка на достаточно высоком уровне.

Еремина уважали. Уважали и стремились не получать от него замечаний, высказанных спокойным, назидательным с укоризной голосом. Для этого требовалось совсем немного: не допускать в штурманском деле небрежностей и неточностей.　

Почему-то вспоминается почти комический эпизод. Еремин, обладающий, пожалуй, самым большим в полку военным, жизненным и возрастным стажем, обладал солидной лысиной. Аналогичные лысины имели еще два однополчанина: инженер третьей эскадрильи Болдин и техник звена Романов. Все трое — уважаемые люди, мастера своего дела, хорошие офицеры.　

[5] АЧХО — авиационные часы-хронометр с обогревом.