"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Четвертый мой аргумент связан с чеканкой монет.

В раннем средневековье тоже делали фальшивые деньги. Основной валютой Европы и Азии тогда был дирхем – серебряная монета весом около 2.7 г. Чеканили ее в арабских странах, у каждого правителя была своя, и на монете указывалось имя халифа и год по мусульманскому исчислению. С VIII века начиная, дирхемы миллионами поступали на Русь и далее в Европу, по большей части переплавлялись в сырье для украшений и прочих предметов роскоши, но какой-то частью попадали в погребения целыми – из них делали подвески к женским ожерельям. Часть попадала в землю в виде кладов. Благодаря указанным на них именам и датам можно довольно точно датировать и клад, и погребение, и слой, в котором монета найдена: не ранее года ее выпуска (плюс несколько лет) и не позднее – глядя по другим факторам. Монетное серебро ценилось выше, чем в изделиях или в виде лома, видимо, из-за контроля чистоты металла при чеканке.

Те страны и правители, которые своей монеты не чеканили, порой выпускали «имитации» и «подражания», то есть копии арабских дирхемов. Из найденных в Скандинавии арабских монет эти подражания составляют целых 10 процентов (делали их булгары). Нас сейчас интересует довольно небольшая, по сравнению с общим количеством, группа монетных находок, имеющая близкое отношение к княгине Ольге.

Это так называемые «крестовые монеты» и «птичьи монеты». Несколько десятков их было найдено в кладах острова Готланд и материковой Швеции, еще по штучке в Польше и в Эстонии. Прототипы их – те исламские монеты, которые копировались, – были выпущены между 937-м и 963-м годами. Многие иностранные исследователи связывали чеканку этих подражаний именно с русскими князьями – Игорем и Ольгой. «Крестовые монеты» представляют собой подражание дирхему, где арабская надпись разделена четырьмя крестообразными знаками. Клады, в которых они найдены, были зарыты между 946-м и 963-м годом. «Птичьи монеты» – второй этап развития той же идеи: арабская надпись и крестообразные разделители были дополнены изображением хищной птицы, сокола, что-то вроде «погрудного портрета». Крестообразный знак-разделитель приходился на голову птицы и напоминал венец. Клады с «птичьими» монетами были спрятаны в период 951–961 гг.

Вот полное описание одной такой монеты, сделанное Вяч. Кулешовым для каталога выставки «Путешествие ибн Фадлана»:

Дирхам (ногата) Подражание Саманидам, Русь Рюриковичей, середина X века Серебро; чеканка Диаметр 3,1 см, вес 3,51 г ГЭ, инв. № ОН-В-Азмуз-5175 Публикации: Кулешов 2015 Лицевая сторона: в поле подражание трёхстрочной арабской надписи «Нет бога, кроме Аллаха единого, нет Ему сотоварища». По кругу две подражательные арабографические легенды, во внутренней из которых читается прототип выпускных данных «в Самарканде года двести девяностого». Оборотная сторона: в поле геральдический знак в виде фигуры с соколиной головкой, увенчанной равноконечным крестом. За двойным линейным ободком подражание арабской надписи стандартного саманидского дирхама «Мухаммад посланник Аллаха, которого тот послал с руководством и истинной верой, как бы ни было это ненавистно многобожникам».

Монета относится к группе так называемых «христианских подражаний» куфическим дирхамам, к той её подгруппе, которая получила название «монет с птицами». Новейшие наблюдения над датировкой и культурной принадлежностью геральдической фигуры, имеющей аналогии в изобразительном фонде древнерусских геральдических подвесок, позволяет связать выпуск дирхамов с соколиными головками с деятельностью княгини Ольги и датировать их концом 940-х и 950-ми годами. Монета вторично использовалась как пуговица. Вяч. С. КулешовИсточник: Путешествие ибн Фадлана: Волжский путь от Багдада до Булгара: кат. выставки / Гос. Эрмитаж. – М.: Изд. дом Марджани, 2016.

Именно это изображение птицы появилось на серебряной пластинке из псковского погребения мужчины, умершего вскоре после 954 года. На ней, напомним, с одной стороны изображен родовой двузубец первых Рюриковичей с ключом от замка между отрогами, а с другой – сокол с крестом на голове. Сходство этого сокола с такой же птицей на «птичьих» подражаниях арабских дирхемов совершенно очевидное. Двузубец с ключом – скорее всего, знак Ольги, «хозяйки дома Рюриковичей». По совокупности всех факторов ученые относят знак «сокола с крестом» тоже к ее личному символу.

Никаких надписей, ни греческим письмом, ни славянским, чего-то вроде «Олга на столе, а се ее сребро», к сожалению, нет – еще не было такого обыкновения. Резчик (вероятно, происходивший из Волжской Булгарии и знавший арабский язык) воспроизвел арабские надписи, которые здесь служат лишь своеобразным украшением. Зачем было писать то, что никто не сумеет прочесть? Зато средневековый человек очень хорошо прочитывал символы. Именно через символ он устанавливал владыку, которому принадлежит вещь.

Почему мы можем считать сокола символом Ольги? На этот счет есть крайне интересная версия, подробно изложенная в статье Т. Е. Ершовой и А. В. Яковлева «Подвеска со знаком Рюриковичей и изображением птицы с крестом из камерного погребения 6 Старовознесенского некрополя Пскова»[65]. Изображение на шведских монетах и на псковской подвеске идентично, но прямых аналогов где-либо еще оно не имеет. Это значит, что неведомый нам древнерусский художник создал этот символ сам, после чего тот использовался при чеканке монет и при изготовлении подвесок – верительных знаков. Ученые предлагают видеть в голове сокола не собственно птицу, а символ одной из скандинавских богинь – Фрейю или Фригг, поскольку они в скандинавских мифах названы обладательницами соколиного оперенья. «Исследователь[66] приходит к заключению, что Ольга до принятия христианства была жрицей Фрейи и исполняла важнейшие государственный функции вёльвы – прорицательницы. Соколиное оперенье Фрейи – символ власти, причем власти женской, аристократической и сакральной по происхождению»[67].

Очень неожиданный поворот, я понимаю. Уж очень не идет функция жрицы Фрейи тем образам княгини Ольги, которые нам привычны. Хотя в теме о жестоких казнях древлян мы уже рассмотрели ее символическое уподобление хозяйке мира мертвых. Можно ли предполагать, что княгиня Ольга (за 12 лет до крещения) избрала своей покровительницей Фрейю? Утверждать без новых доказательств пока нельзя, но предполагать можно. Как велико было влияние скандинавской культуры на высшие круги, княжеские и дружинные, мы уже видели на множестве разнообразных примеров. Стало быть, мифологию северной прародины Ольга знала.

О Фрейе «Младшая Эдда» говорит так:

«Фрейя же – славнейшая из богинь. Владения ее на небе зовутся Фолькванг. И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина – Одину, как здесь о том говорится:

После гибели Игоря княгиня Ольга осталась не только главой государства, но и в какой-то мере, хотя бы номинально, главой дружины. В ходе Древлянской войны она выезжала на поле брани, и «где сядут герои», она на своих пирах решала в прямом смысле, что, безусловно, роднило ее с Фрейей и в ее собственных глазах, и в глазах этих самых героев. Сходство современники определенно видели, а к таким вещам, к символическому сближению человека с его легендарным либо мифологическим «прототипом», средневековое сознание было очень расположено – в каждом великом воине видели «нового Александра».

Ну а почему мы стали рассматривать «птичьи монеты» именно в этом разделе? Потому что они, как мне думается, имеют самое прямое отношение к вопросу о том, когда Ольга заняла престол как полновластная госпожа. С конца 930-х годов чеканились «крестовые монеты», которые мы можем отнести к инициативе Игоря. С начала 950-х появляются «птичьи монеты», с другим символом властителя – соколом Фрейи-Ольги. Так логично предположить, что Ольга, оставшись на престоле без мужа, сразу и заказала новый чекан, со своим собственным владельческим знаком. А стало быть, это произошло примерно в 950 году. Это на пять лет позже летописной датировки Игоревой смерти, но, учитывая уже рассмотренные нами другие обстоятельства, «птичьи монеты» можно принять за довод в пользу того, что на самом деле начало самостоятельного правления Ольги относится не к 945-му, а к 950-му году.

Часть четвертая

Уставы и уроки

В этом разделе уместно вернуться к теме двух основ княжеской власти: князя-патриарха (пахаря) и князя-пришельца (воина). Разница между ними проявлялась и в сфере налогообложения. Во всех попытках истолковать историю противостояния древлян «с их князем Малом» и киевской власти мне ни разу не встретилось, чтобы кто-то задался вопросом: а где в этой истории права на дань самого князя Мала? Почему он выступает лишь свидетелем того, как с древлян, его родного племени, собирают первую, вторую, третью дань посторонние люди – киевские варяги, но не предъявляет никаких собственных прав на сбор дани со своего племени? Почему Мал выступает одним из массы платящих дань, а не представителем тех, кто ее собирает? Князь он или не князь?

Думается, отсутствие притязаний такого рода не случайность и не ошибка летописца. У древних родовых князей (таких, как Мал) и у новых князей-варягов (таких, как Игорь) действительно были разные права и разные схемы сборов. И вытекали они непосредственно из природы и из обоснований власти тех и других.

Ученые давным-давно пришли к выводу о необходимости различать дань и полюдье, сборы родовых (племенных) князей и поборы в пользу князей-чужаков. Однако кому давали «дань», а кто ходил «по людям», однозначного ответа источники не дают. С какого населения собирали какой вид податей: какой с завоеванных чужаков, а какой – со своего родного племени? Что такое «кружение», «кормление», «гощение», в каких случаях и кому вручается «полюдье даровное»?

Известный современный историк Игорь Яковлевич Фроянов настаивал на необходимости различать дань и полюдье: по его мнению, дань собирали с чужих, покоренных силой оружия племен, а в полюдье князь ходил в своем племени. Полюдье это состояло в поднесении ему добровольных даров, в благодарность за осуществление им общественно важных функций, в том числе и сакральных.

«…не стоит все сводить к бытовому потреблению даров, – писал он. – Они могли играть и сакральную роль, а также предназначаться для культовых нужд: не исключено, что какая-то часть отдаваемых правителю в качестве дара животных приносилась в жертву богам и использовалась с целью устройства ритуальных пиров. Да и само полюдье-объезд – ритуальное, по всему вероятию, действо, исполненное религиозного смысла. Достаточно сказать, что князь у восточных славян был наделен религиозными функциями. Полюдье, сопровождаемое дарами, являлось своеобразной формой общения князя со «своими людьми» (массой соплеменников), что, помимо прочего, имело и сакральное значение»… Фроянов отрицал, что полюдье имело отношение к эксплуатации, и считал, что оно выросло из древних устоев родоплеменного общества.

«Сохранение древнерусским полюдьем X в. религиозного (ритуально-магического) значения, связанного с обожествлением правителя, делало этот институт нерасторжимым с сакральной личностью князя. Чтобы полюдье состоялось, необходимо было непосредственное участие в нем князя. Лица некняжеского достоинства не могли в данном случае служить заменой. Нельзя было князю передать кому-нибудь другому право на полюдье. В этом – еще одна коренная особенность полюдья по сравнению с данью, которой киевские князья X в. порою жаловали наиболее влиятельных мужей из своего дружинного окружения»… (тот же автор)

Вот здесь интересный аспект применительно к уже рассмотренным нами событиям – конфликта между Игорем и Свенельдом вокруг древлянской дани. Передать право полюдья князь не мог. Но передать право сбора дани мог – передал же Игорь его Свенельду. Но как же в этом случае было с полюдьем? Уж верно, не Игорь ходил в полюдье к древлянам – это не его «родное» племя и исполнять сакральные функции он там не мог (а если бы исполнял, его бы не убили ни в коем случае).

«Первоначально полюдье выполняло преимущественно религиозную функцию, обусловленную сакральной ролью вождя в восточнославянском обществе, – пишет И. Я. Фроянов далее. – Мало-помалу оно приобретало значение специальной платы князю за труд по управлению обществом, обеспечению внутреннего и внешнего мира. Постепенно в нем появились и крепли экономические, социальные и политические функции» [69].

Таким образом, ученый считает, что со временем сам институт полюдья претерпел изменения: его сакральные функции угасли, на первый план вышли экономические. Гипотеза, сколько я могу судить, весьма стройная, но мне этот вопрос видится иначе. Я не берусь решать его целиком, но думаю, что разница между видами сборов исходит в первую очередь из разницы тех лиц, кому эти институты принадлежали – князей-пахарей и князей-воинов.

«Однако в полюдьи времен Игоря, Ольги и Святослава центр тяжести сместился отчасти с религиозных, ритуальных и магических функций на функции экономические и социальные…» – отмечает Фроянов. Мне же думается, не столько институт полюдья видоизменился сам по себе, столько переменились собирающие его – ко временам Игоря князь-воин как минимум добавился к фигуре князя-пахаря (условно, Мала), а уже скоро и уничтожил его, оставшись единственным лицом, имеющим право на поборы. Но – тоже другие.

В чем состояла суть родовых князей, мы уже рассмотрели в разделе о природе княжеской власти у древних славян. В ту эпоху князь мыслился не главой аппарата принуждения, а отцом своего рода-племени. Он не занимался никаким отчуждением собственности у свободных общинников – все они были его дальние родственники, а фигурально – потомки. Раз в год – вероятно, осенью, после сбора урожая, – он объезжал свою землю, устраивал ритуальные пиры в каждой общине, приносил жертвы, призванные обеспечить и в будущем хороший урожай. Возможно, «председательствовал» и на свадьбах, которые тоже справлялись по обычаю осенью. Есть один глубоко архаичный момент, который с трудом воспринимает современное сознание – оно связано с явлением, известным как «право первой ночи». Корни его растут из темных глубин древнейшего родового быта. Глава рода считался носителем духа первопредка-прародителя; именно он должен был вложить в новую жену, приведенную в род из чужих, способность производить на свет новых членов рода. Поэтому именно с этим лицом, главой рода, невеста проводила первую ночь, а уже потом поступала в распоряжение мужа, сакрально «подготовленная» к выполнению своей основной задачи. Из этого на Западе выросло феодальное право (не несущее в себе уже ничего, кроме распутства облеченных властью), а в обрядах старинной русской свадьбы сохранилось, что прежде жениха на брачное ложе должен ненадолго прилечь кто-то из старших – его отец, дядя, дружка и так далее. Вполне возможно, что древнейшая свадьба не могла состояться без участия князя-прародителя, и это участие он обеспечивал благодаря ежегодному объезду. А из этого, уже позабытого со временем обычая, могло возникнуть представление о невиданном многоженстве князя. Но такую функцию мог законно осуществлять только тот князь, который был или хотя бы мыслился прямым и старшим потомком первопредка (вероятно, божественного).

Таким образом, в права и обязанности «князя Мала» (в чьем лице выступает родовой князь) входило обеспечивать племени связь с богами и предками, передавать плодородие, плодовитость и всякое изобилие. В его работу входило исполнение ритуальных трудовых процессов, участие в пирах, разбор споров и конфликтов, обеспечение роста населения (в сакральном смысле). За это он получал дары – добровольные приношения, скорее всего, натуральным продуктом, не считая того, что его со спутниками общины содержали всю осень. По некоторым данным, дары эти состояли в «платье» от каждого члена семьи – то есть, вероятно, по отрезу домоткани, достаточного для шитья сорочки, и каждый такой отрез символизировал одного из членов «рода» в масштабах всего племени (одежда – символ самого тела). Но это был «семейный прием», сакральное взаимодействие предков и потомков, не имевшее никакого отношения к эксплуатации. Возможно, этот объезд и назывался полюдьем, может, гощением. А места, входившие в маршрут объезда – погостами?

Совершенно иную природу имели поборы князя-вина. Князь-воин всегда был чужаком – этническое его происхождение здесь значение не имеет, будь он хоть из обров-аваров, хоть из хазар, хоть из варягов. Будучи чужаком, он не мог и не имел права участвовать в тех священных пирах, на которых угощали родового князя. Князь-чужак занимался простым отъемом ценностей в свою пользу по праву завоевателя. Если право родового князя-пахаря выросло из его кровного и сакрального родства с племенем, то право князя-воина становилось возможным после насильственного покорения, завоевания, «примучивания». Поэтому князь Мал и князь Игорь не делили одну и ту же дань – они получали каждый свое. Мал не имел права на ту «куницу с дыма», которую от имени Игоря брал Свенельд, а Игорь не имел права участия в тех сакральных пирах, ради которых Мал объезжал свою землю. Предание отмечает успех его предков в этом деле: древляне сказали, что князья их «распасли» (либо «расплодили») землю Деревскую. То есть создали в ней (своими ритуальными способами) всяческое изобилие, а потом пришли князья-варяги и попытались все это изобилие сожрать сверх уговора.

Надо думать, что после Древлянской войны старый порядок «гощения» родовых князей в ней закончился вместе с родом этих князей. Около ста лет (от середины IX века, когда уже можно говорить о присутствии в Среднем Поднепровье первых варяжских князей) эти два порядка сосуществовали, но это не могло продолжаться вечно. Старому порядку неизбежно должен был прийти конец: едва ли киевским князьям нравилось это «двоевластие», наличие иных моральных авторитетов и две параллельно существующие схемы подчинения.

[65] Древнерусский некрополь Пскова X – начала XI века. Нестор-История, Санкт-Петербург, 2016.

[66] Имеется в виду известный американский нумизмат и историк Р. К. Ковалев, разработавший тему «птичьих монет».

[67] Указ. статья.

[69] Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян. Спб.: Издательство СПбГУ, 1996