"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Время действия этой истории отнесено на несколько десятилетий позже, чем «Сказание об Ольге», и записана она была в XIII веке – после того как история второго посольства попала в состав ПВЛ. Видим очень большое сюжетное сходство: здесь и там имеется знатная женщина, обозначенная как «мудрая» и способная предвидеть будущее (что было в раннем средневековье тесно связано одно с другим), вдова правителя, к которой сватаются другие правители. Она хорошо принимает женихов/сватов, устраивает пир, а потом сжигает их вместе со строением, в котором они находятся.

История Сигрид выглядит как соединение мотивов из второй и третьей мести Ольги – пир для врагов, а потом избиение уснувших пьяных отнесено к тризне над могилой Игоря и будет чуть позже. Перед нами сюжет из числа «бродячих», бытовавших в кругах русско-скандинавских дружин и известный по обе стороны Балтийского моря. В обоих случаях записан сюжет был во времена высокого средневековья (XII–XIII век), но действие его отнесено на два-три века назад, в языческие времена. И Сигрид, надо сказать, сага тоже не осуждает – это подается как вполне законное ее желание «отучить мелких конунгов свататься к ней».

Тут возникает еще одно любопытное соображение. По времени действия история Сигрид случилась позже времени жизни Ольги, но перед тем, как этот сюжет попал в ПВЛ, то есть он мог стать известен на Руси раньше, чем сказание об Ольге сформировалось. И не является ли имя князя Мала – нетипичное для князей вообще[58], – отголоском этих «мелких конунгов», которых Сигрид хотела отвадить от себя? Ведь по сравнению с киевским князем любой племенной князь и правды был «мелким», «малым».

Заметим, что в этом «Виссавальде из Гардарики», сгоревшем заодно с Харальдом Гренландцем, часто пытаются увидеть Всеволода, сына Владимира Святого и брата Ярослава Мудрого; этому способствует то, что о жизни и смерти Всеволода практически ничего неизвестно. Но я не очень в это верю: надо сочинить целый роман, чтобы объяснить, почему это князь сам отправился за море свататься, что было решительно против обычая, да и еще к женщине явно старше него. Но даже проект такого союза был бы делом международной дипломатии, а беззаконное убийство князя-жениха послужило бы почти неотвратимым поводом к войне, от чего в источниках нет и следа. Так что я считаю, упоминание жениха с Руси здесь является своеобразным выражением этих связей, каналов, по которым сюжет переходил из одной страны в другую. В этом сюжете мудрая вдова Ольга и мудрая вдова Сигрид выступают отражениями одного и того же легендарного образа, и зеркалом им служит Балтийское море.

Нельзя исключить того, что после смерти Игоря к Ольге и правда сватался кто-то из тех «великих бояр», кто несколько лет назад отправлял своих послов на заключение договора с Царьградом. Если уж место великого и светлого князя киевского освободилось, любой владыка какого-то из варяжских гнезд вдоль торгового пути должен был стремиться занять доминирующее положение, получив в жены вдову прежнего князя. Она, вероятно, отклонила эти предложения ради сохранения политического баланса и дабы не осложнять династическую ситуацию, но эти попытки в конечном итоге тоже не остались незамеченными легендой.

И когда опьянели древляне…

От истории «огненной мести» мы естественным образом переходим к истории третьей мести – избиению на тризне. ПВЛ:

«И послала к древлянам со словами: «Вот уже иду к вам, приготовьте меды многие в городе, где убили мужа моего, да поплачусь на могиле его и сотворю тризну по своем муже». Они же, услышав об этом, свезли множество меда. Ольга же, взяв с собою небольшую дружину, отправилась налегке, пришла к могиле своего мужа и оплакала его. И повелела людям насыпать высокий холм могильный и, когда насыпали, приказала совершать тризну. После того сели древляне пить, и приказала Ольга отрокам своим прислуживать им… И когда опьянели древляне, велела отрокам своим пить в их честь, а сама отошла недалеко, а потом приказала отрокам рубить древлян, и иссекли их пять тысяч».

Избиение упившихся людей мы видели уже не раз: так поступили персы в Геродотовой истории царицы Томирис, и так поступила Сигрид Гордая, устроившая пир и напоившая до смерти людей, которых вот-вот собиралась убить. Есть схожий сюжет у и Видукинда Корвейского:

«Варвары, однако, пользуясь нашим затруднением, нигде не прекращали поджоги, убийства и опустошения, а Геро, которого король поставил над ними, они задумали убить с помощью хитрости. Однако он, предупреждая хитрость хитростью, пригласил около тридцати князей варваров на большой пир и всех их, усыпленных вином, в одну ночь умертвил»[59].

«Варвары» эти – полабские славяне-язычники, с которыми немецкие короли в Х веке вели беспощадную войну; Геро – маркграф Саксонской восточной марки. Здесь мы видим немало сходства: варвары «задумали убить с помощью хитрости» маркграфа Геро, который управлял ими от имени их завоевателя, Оттона, – так же и древляне, собираясь взять Святослава и сделать ему «чего захотим», уж верно, не добра ему желали. Но будущая жертва оказалась хитрее и нанесла удар первой. А способ опоить врага и расправиться с неспособным сопротивляться, если верить этим источникам, был широко распространен от Персии до Германии на протяжении уже полутора тысяч лет на тот момент. Впрочем, чисто технически это реальнее, чем засыпать живых людей в огромной яме, вырытой за ночь-другую…

Другого плана аналог убитым на тризне пяти тысячам древлян – архаичный обычай «соумирания», то есть наделение знатного покойника сопровождающими лицами, который ради этого умирают вместе с ним уже не от естественных причин. Обычай древний, но до середины Х века дожил свежим и цветущим. В то, что якобы каждая славянская жена убивала себя на похоронах мужа, я не верю, но наличие женского скелета и некоторых вещей в богатом мужском погребении – для Х века вещь не уникальная. В некоторых скандинавских камерных погребениях Южной Руси женский скелет очень трогательно прильнул к плечу обнимающего его мужского скелета, что и правда наводит на мысль о добровольной смерти жены вслед за любимым мужем. Для людей той эпохи ведь речь шла не о смерти как конце всего, а лишь о совместном переходе на тот свет. «Похороны руса», где умертвили девушку, слишком известный пример, чтобы стоило это пересказывать подробно. И такое случалось не только с женщинами – «посмертными женами». В богатой гнездовской камере кургане Оль-30 (мы о нем уже рассказывали) были погребены четыре человека, по двое каждого пола. Если вся семья не вымерла дружно от какой-нибудь заразы, надо признать, что примерно трое из этих четверых были слугами, отправленными вместе с господином (либо госпожой). В корабле из Осеберга, где погребена древняя норвежская королева, имеется два женских скелета – госпожи и служанки. Стоит упомянуть мальчика в лодке из псковского могильника: он в своей лодочке был помещен фактически в одно захоронение с камерным погребением богатого и знатного мужчины. Наличие при мальчике воинского пояса и топора говорит о том, что рабом он не был, однако при «главном» покойнике играл некую подчиненную роль. Что-то вроде стража у дверей в посмертный дом господина.

Таким образом, обычай давать знатному покойнику с собой сопровождающих-слуг в обсуждаемое время был хорошо известен. Именно так слушатели воспринимали рассказ о пяти тысячах древлян, убитых на могиле Игоря и ставших его слугами в ином мире. Нереально огромная цифра их служила усилению художественного эффекта. То же, что эти случаи мести прибавлялись один к другому, порождено могучим принципом, по которому фольклор утраивается всякое сюжеообразующее событие: три поездки, три похищения, три встречи, три погони, три препятствия, три поединка…

Иногда сложно бывает сказать, что из чего родилось: какой-то архаичный ритуал породил фольклорный сюжет («как бывало» превращается в «как случилось однажды») или сам ритуал рождался из мифа – сюжета о высших силах, повторение которого в реальности обеспечивало обновление мира живых. В истории о трех «мстях» Ольги фольклорные сюжеты тесно сплелись с архаичными ритуалами и породили сказание, которое, с одной стороны, находило подтверждение в реальных обычаях и представлениях тех, кто его рассказывал и слушал, но при этом художественно усиливало эффект, поднимая героиню до небесных высот. Или опуская в бездну, если в ней видели образ богини мертвых. Так или иначе, предание, не осуждая «узаконенной» жестокости, награждало героиню божественным статусом владычицы жизни и смерти – что очень хорошо соответствовало общим представлениям о божественном статусе князя и его роли в деятельности земного мира.

Здесь имеет смысл отметить еще один небольшой, но, как представляется, важный момент. Ни в «Русской Правде», ни в скандинавских правовых памятниках женщина не входит в число лиц, имеющих отношение к делам кровной мести. Женщине не мстили – за нее отвечал мужчина, но и сама она не могла исполнять роль мстителя. По «Русской Правде» право на отмщение имеют сын, брат, племянник по сестре, но не жена, не дочь, не мать, не сестра или племянница. Складывается парадоксальная ситуация: по закону ни Ольга как женщина, ни Святослав как маленький ребенок не имели права мстить за Игоря. Но по легенде именно они вдвоем это и сделали, а те лица (племянники), которые имели право осуществлять месть, в легенде вообще не упомянуты. Что здесь нашло отражение: сюжеты героических песен? Политическая ситуация, в которой только вдова и сын Игоря были желательны в качестве его наследников? Скорее всего, политика была основной причиной, а сюжеты пришли на помощь, чтобы узаконить в памяти потомков переход наследства Игоря именно к этим двоим.

«Путь свой вершите, как дух вам велит»…

Мы рассмотрели сходство сюжета древлянских казней с ритуалами погребения, что было в науке отмечено давно. Но остается вопрос, каким же образом ритуал превратился в летописный сюжет? Напрямую ли произошел переход? Едва ли – между ними должен быть какой-то «мостик». Это парадокс: эпизоды древлянских казней – самая популярная часть «Ольгиного мифа» – сейчас многими принимается за правду, за описание реальных событий, случившихся в Киеве в 945 году, в то время как история формирования этих эпизодов, пожалуй, во всем «Ольгином мифе» самая сложная. Эти эпизоды берут начало в седой старине, за много веков до появления Ольги на свет. Между обрядом погребения и сюжетом сказания был еще один этап – весьма важный и самостоятельный. Этап героической песни. В рассказе о смерти Игоря и мести Ольги ясно обнаруживается сходство с сюжетами германского героического эпоса, где персонажи творят немыслимые жестокости, жертвуют своей и чужой жизнью, порой даже непонятно, ради чего и с какой целью. Гуннар требует, чтобы враги вырезали сердце у его брата, Гудрун убивает собственных детей и кормит их мясом своего мужа, Брюнхильд добивается смерти Сигурда, которого любит так сильно, что по доброй воле восходит на его погребальный костер… Как показал А. Я. Гуревич в работе «Эдда и сага», эти жуткие сюжеты идут из древнейших пластов сознания и описывают архаичные ритуалы жертвоприношений. Герой, совершающий ужасные, кровавые поступки, сказанием не осуждается, а напротив, восхваляется за твердость духа перед лицом гибели. Но позднее на основе воспоминаний об этих ритуалов родились сюжеты героического эпоса, где эти кровавые ритуалы сконцентрировались вокруг фабулы, описывающей межродовую распрю и кровную месть – месть стала сюжетным поводом для кровопролитий, которые изначально совершались в ходе жертвоприношений. Создатели «Песни об Атли», описывая, как по его приказу у одного брата его жены у живого из груди вырезали сердце, а другого бросили в яму со змеями, уже не имели в виду ритуал жертвоприношения, но созданные на его основе сюжеты продолжали поражать воображение слушателей.

Поведение княгини Ольги в эпизодах древлянских казней обнаруживает немалое сходство с этими сюжетами. Ее месть за Игоря показывает «избыточную жестокость», присущую героическим песням: за жизнь мужа она берет жизнь сначала двадцати «лучших мужей», потом еще восьми, потом пяти тысяч (!), потом целый город, а еще ведь были жертвы полевого сражения… Причем способы их умерщвления тоже особенно жестоки – благодаря чему эти сюжеты и сейчас вызывают живой отклик у современного читателя. «Персонаж героической песни, – пишет А. Я. Гуревич, – идеальный герой, человек долга и чести, не останавливающийся ни перед чем, чтобы защитить и утвердить честь рода или собственную честь. Верность священным обязательствам по отношению к сородичам, подданным, дружинникам, друзьям, удовлетворения от сознания выполненного долга – таковы ведущие мотивы героической поэзии»[60]… Именно этому героическому идеалу отвечает поведение Ольги в описанных эпизодах.

Но здесь нужно отметить важный момент. Сказание о древлянских казнях, как мне кажется, представляет собой, по сравнению в «Песнью об Атли» и ей подобными, уже следующий этап развития сюжета. Первый этап: собственно описание ритуала жертвоприношения. Второй: героическая песнь, где этот древний ритуал составил основу сюжета о кровной мести. Но в нашем случае, с Ольгой, сюжет о мести древлянам был отнесен не в древние героические времена, а в совершенно реальное, недавнее прошлое – по крайней мере, связи между временем создания ПВЛ и эпохой Ольги были живыми и конкретными.

Б. А. Рыбаков давно предложил вычленить в летописном тексте устное эпическое повествование, «предположительную реконструкцию», где повествованию придана форма эпической песни.

Однако напрашивается мысль, что этот «Сказ о мудрой княгине Ольге» был не первым этапом формирования данного сюжета. А пожалуй, уже вторым – по определению Рыбакова, «замечательным целостным политическим сочинением (курсив Рыбакова – Е.Д.), стройным завершенным по своей структуре и очень важным по глубине заложенным в нем мыслей о гармоничности государственного и народного начала в сложную пору неупорядоченных феодальных отношений». В основном это, конечно, верно. Но думается мне, что это, безусловно, политическое сочинение с ясно выраженной мыслью возникло не на пустом месте и не прямо из представлений о том, как надо хоронить. Почвой ему послужила еще более древняя эпическая героическая песня, созданная по канонам тех седых и жестоких времен, когда гармония государственного и народного начала еще никого не волновала.

Идея, заложенная в дошедшую до нас легенду, совершенно ясна: Игоря привели к гибели глупость и жадность. Он хотел взять слишком много, чем подставил себя под удар, но при этом не позаботился о своей безопасности, из-за чего и принял бесславную смерть. Именно эта идея создала ему тысячелетнюю репутацию дурака и неудачника. Однако примерно таким же образом вели себя и некоторые герои германских героических песен, и их судьбу жалкой никто не называл. Страшная смерть от рук врагов приносила им не позор, а славу. Посмотрим эддический цикл об Атли, Гуннаре, Хёгни и Гудрун. Гуннский вождь Атли пытается заманить братьев своей жены, Гуннара и Хёгни, к себе в гости, обещая подарить им сокровища. В сокровищах они не нуждаются и ясно понимают, что их заманивают на гибель – однако все-таки едут. Никаких рациональных причин ехать навстречу смерти у них нет, но они видят в этом свою доблесть и честь. Прибыв на место, они не привязывают свой корабль, ибо знают, что возвращаться домой им не придется. Начинается битва, изнемогшие от ран братья попадают в плен и принимают страшную смерть. Гуннар, желающий во что бы то ни стало и безо всяких причин идти навстречу гибели, отчасти напоминает нашего Игоря. Так может, сюжет, дошедший до нас в виде летописного рассказа о «сребролюбии как причине гибели», при той же событийной канве изначально подавался совсем иначе?

Не так-то уж сложно представить себе героическую песнь, существовавшую за полтора века до создания ПВЛ и возникшую по воспоминаниям о реальных событиях – борьбе за древлянскую дань. На пиру герои похваляются своей доблестью; воины Свенельда и он сам хвастаются дорогим оружием и хорошей одеждой (немаловажной вещью в германских героических песнях). Примерно как это было в разговоре между братьями Гуннаром и Хёгни:

Способность добывать сокровища была очень важным достоинством героя – в количестве сокровищ выражалась его удача, а значит, честь и в том числе право на власть. Игорь заявляет, что не уступит никому и соберет сокровищ больше, чем кто бы то ни было.

Со своей дружиной он отправляется в путь, покоряет древлян, взимает с них дань. Сражается с ними и с их вождем – фигура антагониста, князя Мала, должна быть нарисована более полно и выпукло, чтобы это был полноценный герой-соперник, а не статист, известный только по имени. Игорь заходит все глубже в чужую землю; спутники уговаривают его повернуть назад, указывая на опасности, но он отказывается их слушать в истинно героическом неразумии. Часть спутников, которые боятся идти дальше, он отсылает назад, а сам остается с самыми смелыми и преданными.

В это время на русов нападают коварные враги, и Игорь с малой дружиной вступает в неравный бой. Должно быть описание боя и совершенных в нем подвигов, речи Игоря, которыми он подбадривает своих людей (вроде тех, что в такой же ситуации произносит Святослав), перечень врагов, сраженных его рукой. В конце Игорь ломает свой меч и гибнет. Причем если бы древляне действительно захватили его живым и разорвали деревьями, это было бы полностью в духе песни такого типа!

Вот так из тех данных, что до нас дошли, опираясь на общие законы героического эпоса, можно было бы воссоздать если не текст (хотя это дело техники), то содержание и героический пафос «Песни об Игоре».

Но после «Песни об Игоре» следовала бы «Песнь об Ольге». Она начиналась бы с того, как к Ольге, сидящей в богатом покое на ложе, убранном шелками, явились бы послы от древлян с известием о смерти Игоря и предложением брака с его убийцей. Сама нелепость, которую мы уже показали, этого притязания в реальной жизни, в героической песни была вполне приемлема как средство возбудить в слушателях бурные эмоции. Именно в кругу подобных героических сюжетов нужно искать аналоги для этого сватовства, а не среди «обычаев» или в историях других лиц. Истинно в духе Гудрун, бестрепетно подающей мужу жареные сердца собственных детей, Ольга, скрывая горе и гнев, ответила бы послам улыбкой фальшивого согласия, а сама готовила бы ужасную месть, где хитрость сочеталась бы с жестокостью. Точно такая же ситуация есть в песни Старшей Эдды «Гренландские речи Атли»:

Совпадение ситуации почти буквальное: «легковерный» Атли прекрасно знает, что коварно сгубил любимых братьев своей жены, что она в последней битве сражалась на стороне братьев, против Атли, а потом долго осыпала его проклятьями. Нет у него никаких оснований ждать от нее добра, но почему-то, когда она начинает притворяться веселой, скрывая коварство, он ей верит. Точно так же как верят древляне в покорность Ольги, отлично зная, что у этой женщины к ним – долг кровной мести. Совпадает даже пиво для тризны, на которой свершится месть, только род ожидаемого обмана отличается.

В этой цитате все из тех же «Гренландский речей Атли» я заменила несколько слов – и она стала идеально подходить для нашей гипотетической «Песни об Ольге» и тризне на могиле Игоря, «грозного пира», который она приготовила для его убийц.

[58] Имена древних легендарных князей, выпадающие из обычного порядка династического имянаречения, обычно образованы легендой или из топографических названий (Кий, Щек, Хорив, Избор, Лыбедь), или из названия народа, чьими основоположниками они якобы являются (Чех, Лях, Словен, Рус), либо выражают некие сакральные понятия (Крок, Попел, то есть «пепел», что тесно связано с печью и идеей прародителя вообще). Для образования княжеского имени от понятия «малый» нужны были причины.

[59] Деяния саксов, книга 2., указ. издание.

[60] Гуревич А.Я. «Эдда и сага», Москва, Наука, 1979.