– От Бога тезоименит дар дан быв человеком, на избавление болезней многих, велика и ужасна сотворил еси чудеса, язву всяку и недуг исцеляя и демонов полки отгоняя словом…
Торлейв не рассказал Орлецу, кем была его мать до встречи с Хельги, – к чему теперь порочить умершую женщину? Однако, Влатте, может, это знание и пошло бы на пользу – остереглась бы, зная, к чему ее может привести готовность полюбезничать со всяким обладателем красивых глаз. При мысли о похищенном из ларя Акилины куске пергамента у Торлейва вновь вскипела ярость на сердце. Он больше не виделся с Хельмо, боясь, что не сумеет сохранить невозмутимость и не выдать, как много знает о проказах Оттоновых послов.
– И ныне и присно и во веки веков, аминь…
Тем временем тьма сгустилась настолько, что отец Ставракий в светлом облачении даже за пять-шесть шагов казался белым пятном. Вдруг опомнившись, Торлейв огляделся: в сумерках «демонов полки» вставали в мыслях ближе и яснее, чем днем при солнце. Еще горел закат, небо было сплошным буйством багряных, желтых, серых и голубых волн, а восток уже погрузился в непроницаемый мрак, словно говоря: сейчас не время для света. Отворялись невидимые ворота ночи, из них рвался ветер, неся в белый свет таинственных и опасных обитателей Нави. Торлейв перекрестился, каясь, что в мыслях об Акилине прослушал молебен.
– Посети, Господь, эту землю! – Отец Ставракий принялся кропить яму привезенной из церкви святой водой. – Зло затвори, добро укрепи, ибо Ты еси Бог наш и тебе мы воссылаем славу. Отцу и сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков…
Торлейв с Орлецом сошли со склона и вернулись к костру, манившему издалека. Уже готова была каша, и все ждали их, чтобы поесть. В ожидании Агнер и Бер наперебой рассказывали известные им случаи выхода мертвецов из могил и каким способом их удавалось усмирить.
– А навстречу ему идет старик, – слышали они голос Агнера, подходя; он их еще не видел во тьме, но они хорошо видели его, освещенного костром. На его лице со шрамами и повязкой на правом глазу играли тени, будто пляшущие духи. – Спрашивает его старик: что ты такой бледный и печальный, сынок, может, у тебя бессонница?
Свен и Веленя дружно хрюкнули от смеха, но Торлейв пока не понял: чего смешного в бессоннице?
– Эрленд ему отвечает: так, мол, и так, утопленник уже три ночи не дает спать, лезет в драку и явно хочет свернуть ему шею. Тут поспишь… Нельзя ли, мол, он спрашивает, что-нибудь с этим сделать? Старик на это отвечает, что пора уже дать ему поспать, и это не так уж трудно. Подошел он к большому камню у тропы, навалился на него плечом и разом сдвинул, хотя камень тот был, пожалуй, с хорошего быка, а то и двух. И достает он из-под камня такую небольшую косточку, тонкую и острую, как шип, дает ее Эрленду и просит его поскорее идти обратно к себе на хутор, держа эту косточку в руке, но следить, чтобы ее не коснулось что-нибудь. Сказал, что по пути его будет одолевать страшная сонливость, но если он заснет, то в этой жизни ему уже не проснуться. Если же он сумеет проделать весь путь, как было сказано, то нужно воткнуть косточку в могилу того утопленника, а затем лечь спать. И он, мол, надеется, что тогда Эрленд сможет поспать спокойно. Эрленд пошел домой и проделал все, как было сказано. Но позже он рассказывал, что по дороге его ужасно одолевал сон и он изо всех сил крепился, чтобы не заснуть и не свалиться с ног, а еще ведь надо было следить за косточкой…
– Этот старик был Один, да? – воскликнул Свен, едва Агнер договорил. – У этого старика была седая борода, серая шляпа, синий плащ и только один глаз?
– Про вид его в этой саге ничего не рассказывается, хабиби, – ответил Агнер. – Но может, и нет. Скорее всего, это был Один, а косточка, которую он дал Эрленду, была заклята как «шип сна», чтобы окончательно усыпить мертвеца. Если бы Эренд коснулся себя, то заснул бы навеки. А Один не всегда выглядит как одноглазый старик. Как, по-твоему, он обольщал великанш? Как он ухитрился бы завести от них семерых детей и населить своими потомками весь Асгард? Великанши – тоже женщины, им тоже давай кого покрасивее… вот как наш Тови, – закончил Агнер, увидев выходящего из тьмы Торлейва и за ним Орлеца. – Бородой навроде седого веника их не прельстить…
– Бер, а расскажи теперь про ту девушку с клубком! – попросил Веленег. – Который она бросила в могилу. И про ту, которая забеременела от мертвеца.
– Я бы рассказал, да наши папасы не одобрят такой разговор. – Бер посмотрел в темноту, откуда приближалась светлая фигура.
Высокая, тонкая, она раскачивалась на ходу и до жути напоминала призрак, лишенный плоти.
Это оказался отец Агапий. Сказал, что от каши отец Ставракий отказался, соблюдая строгий пост, но попросил принести в пещеру несколько охапок травы – там он собирался остаться до утра. Свен с Веленей, да и Велерад с Орлецом тоже, смотрели с восхищением – в их глазах это было все равно что провести ночь в могиле, подвигом беспримерной отваги. И хотя мертвец-волот пока никак себя не проявил, как знать, что будет, когда настанет полночь? Отроки молчали, но в их широко раскрытых глазах, налитых огнем костра, виделось ожидание: а застанет ли утренний свет отца Ставракия среди живых?
– Что если мы все проснемся, а его там нет, только край одежды торчит из-под земли? – не выдержав, прошептал Свен старшему брату на северном языке, надеясь, что так диакон-грек не поймет.
– Мы возьмем лопаты и откопаем его, – уверенно ответил Велерад.
– Но он ведь будет весь синий и не живой! И станет приходить по ночам и пытаться свернуть нам всем шею!
– Тогда придется просить у Одина волшебную косточку. Давай, помогай лучше нести траву.
Отроки нагребли по охапке скошенной днем травы, отец Агапий взял факел, и малая дружина отправилась назад на могилу. Вот факел осветил разрытую землю – и никого рядом. Велерад успел испугаться, что предсказание младшего брата сбылось с жуткой быстротой, но тут с облегчением обнаружил иерея: отец Ставракий стоял на коленях сбоку от пещеры и молился.
– Надо разровнять здесь землю, – шепотом, чтобы не мешать иерею, сказал отец Агапий. – Иначе патор не сможет улечься.
Он был прав: дно пещеры было все в ямах и буграх, с таким заметным перепадом, что лежать на них было невозможно.
– Я принесу лопату! – вызвался Орлец и исчез в темноте.
Вскоре он вернулся и принялся копать. Привезенная с княжьего двора лопата была лучше обычных – с железной оковкой на рыльце, и Орлец, парень сильный, живо срыл несколько бугров. Земля с лопаты с шуршанием осыпалась в траву. Счистив два бугра и заровняв яму, он перешел к следующему, ударил. Лопата снесла несколько комьев земли… и вдруг в свете факела что-то так ярко блеснуло, что укололо глаза.
Орлец в изумлении опустил лопату. Под тонким слоем земли угадывался некий предмет, непонятных очертаний, но он сиял, отражая блеск огня, будто золото.
– Это еще что? – Орлец наклонился и пошевелил в земле рукой.
Из земли торчало нечто длинное, и оно сияло, как застывший луч. Свен, Веленя и Велерад замерли с открытыми ртами. Орлец отложил лопату, встал на колени, попытался вынуть предмет из земли, но не смог – тот сидел крепко. Тогда Орлец принялся рыхлить землю вокруг находки поясным ножом. Опомнившись, Велерад подошел с другой стороны и занялся тем же. Что-то упало, Велерад поднял отвалившийся кусок и поднес ближе к факелу, который наклонил к нему Агапий.
– Ётуна мать… – Велерад потер находку пальцем. – Это же золото…
Он еще раз потер находку – довольно тонкий золотой лист причудливой формы, покрытый сложным чеканным узором. Сыну богатого воеводы приходилось и видеть, и держать в руках золотые предметы, и он мог уверенно отличить золото от меди и бронзы.
– Тут еще… – Орлец, не прекращавший работы, бросил ему два куска такого же листа, потом еще один.