Утром, выйдя из избы, мать Платонида обнаружила посреди двора дохлого пса – закинули с торжка через тын. Костреца, челядина, отправили вынести собачий труп в овраг подальше, но к полудню за воротами, между двором и церковью, снова собралась угрюмая толпа. В тын и ворота иерейского двора полетели камни, поленья и дохлые крысы. Прослышав об этом, Эльга послала отроков разобраться, и Чернега вывел конный десяток, снабженный копьями и щитами.
При виде вооруженных всадников толпа попятилась, немного втянулась в улицы, очищая проход, но не разошлась.
– Чего вам здесь надобно, люди добрые? – строго осведомился Чернега, встав перед иерейскими воротами. – Почему дела свои бросили, чего тут ищете?
– Колдуна ищем, злыдаря! – закричали из толпы, но выйти и взглянуть в глаза сердитому десятскому охотников не нашлось.
– Сыскалось, откуда у него бес!
– Могилу, говорят, старую волотову разрыл!
– Оттого и люди мрут!
– Какую еще могилу? – Чернега подался вперед. – Кто чего знает? С чего взяли?
– Витичевские отроки знают! Сами рассказали!
Чернега послал оружника на Олегову гору, но люди Тормара уже уехали вместе с уграми. Однако они успели в ответ на расспросы подробно рассказать, где видели разрытую могилу, и вскоре Чернега, велев толпе расходиться и оставив людей постеречь иерейский двор, передал новости Эльге.
Под вечер к ней явился отец Ставракий, сопровождаемый людьми Чернеги.
– Не вечно же мне от людей прятаться, когда вины на мне нет никакой! – сказал он княгине. – Просил я Господа вразумить, и вот что мне на ум явилось. Во сне слышал голос как бы отроческий: «Подвизайся, Ставракий, не страшись происков вражеских, и в Царствии Небесном примешь награду совершенную». Тут и понял я: коли меня винят неразумные в страхе своем, это мне от Бога указание демона одолеть. Поеду-ка я сам к той могиле, погляжу, откуда бесы злоумия в белый свет лезут. Помолюсь там, отслужу канон преподобному Феодору Сикеоту, буду просить его помощи в таком же деле, каким он сам прославился.
– Что это за Федор? И на него бес Артемида нападал?
– Явились однажды к преподобному Феодору люди, умоляли прийти к ним, изгнать нечистых духов, что во множестве обитали в неком недалеком месте, и не давали пройти без вреда ни человеку, ни скотине, особенно в полдень и на закате. Пошел раб Божий Феодор в то место, велел там выкопать малую пещерку, затворился в ней на всю зиму, и до самой Пасхи сидел, проводя время в посте и молитве. Бесы, не вынеся соседства с преподобным, бежали, как враги бегут от войска, гонимые копьями и мечами. И долго, говорили, по всей той местности слышен был стон и вопль изгоняемых бесов. Такую силу имела молитва Феодорова, что люди после брали землю от той пещеры и больных лечили от всяких недугов: в ком вера была сильна, тот от земли получал исцеление. Я-то не столь силен, как преподобный Феодор, но буду просить его о помощи в изгнании бесов, коли уж они здесь завелись и людям пагубу творят.
– Но не будешь же ты всю зиму в пещере сидеть! – испугалась Эльга. – У нас не Греческое царство – не переживешь холода.
– По воле Господней… – упрямо начал отец Ставракий.
– Ты вот что сделай! – посоветовал Мистина. – Дадим тебе провожатых, отроков с лопатами. Ты свою службу отслужи, а потом да и зароете, что было разрыто. Расскажем киянам, что бежали бесы, а дорога им закрыта – авось народ и успокоится.
Сопроводить отца Ставракия к волотовой могиле взялся Торлейв – по описанию отроков он узнал нужное место и был уверен, что его найдет. С ним напросился Велерад, за ним потянулись и младшие: одиннадцатилетний Свен и его ровесник, старший сын Люта – Веленег. Мистина всех отпустил: понимал, как притягательна для юных умов возможность повоевать с бесом из могилы, только отправил с ними Бера, своего бывшего оружничего, возведенного в должность воспитателя подрастающих отпрысков рода. Сам посоветовал выезжать нынче же, в сумерках, чтобы народ не видел и чтобы проделать часть пути по прохладе. В сумерках Торлейв с его тремя бережатыми явился на Эльгин двор, где уже ждали отец Ставракий с диаконом Агапием и малая дружина с воеводского двора. Эльга велела собрать на всех припасов и дать иерею лошадь. Предлагали лошадь и Агапию, но тот сказался не умеющим сидеть в седле, и его посадили на круп, за спину к Агнеру – у того был самый могучий конь. Торлейв прикусил губу, чтобы не засмеяться, когда увидел эту пару: загорелый, мускулистый старый варяг с его шрамами и повязкой на глазу, и диакон Агапий, «глист бровастый», тощий и бледный. Илисар и Орлец переглядывались, кивая друг другу и шепча что-то, что не хотели довести до ушей самих всадников. Свен и Веленя и вовсе давились от смеха. Они оба, хоть и были вдвое моложе диакона, в седле сидели уверенно. Деневер рассказал им, в их годы любой мадьяр уже стреляет с седла на три стороны, выпуская по три стрелы подряд, и они жаждали обучиться тому же.
В Витичеве, старой Олеговой крепости, когда-то поставленной охранять брод, содержалась половина большой дружины, обычно из трех-четырех сотен оружников, при надобности рассылаемых в разные места. Торлейв не раз ездил в Витичев, сопровождая то Мистину, то Асмунда, то самого Святослава, и хорошо знал дорогу.
Внушительным отрядом – десять человек! – тронулись на юг, вдоль Днепра. Торлейв возглавлял дружину, за ним ехал отец Ставракий; Агнер и Бер, как самые опытные, замыкали строй, наблюдая, как резвятся юнцы. С высокого берега открывался пространный вид на реку. В этих местах Днепр так широк, что острова на нем кажутся другим берегом, а самого берега и не видно – где-то вдали он сливается с небом, чуть более светлым, чем вода.
Когда почти стемнело, устроились на ночлег: развели костер, приготовили кашу, поставили два шатра и поспали до белой зари. Утром, поев, тронулись дальше и вскоре после полудня, примерно на полпути к Витичеву, достигли цели. Местность здесь была неровная, вся состоявшая из холмов и холмиков, возвышенностей и впадин, покрытых то лугами, то пашнями, то перелесками – и с каждой возвышенности бросалось в глаза синее пространство блестящей днепровской воды.
Волотова могила, высотой в три-четыре человеческих роста, от реки отстояла примерно на перестрел и среди окружающих холмов, поросшая травой и кустами, почти не выделялась. Однако опытному глазу разница была видна: круглая в основании, с ровными склонами, она имела плоскую вершину, выдававшую участие человеческих рук. Еще с дороги бросалось в глаза большое неровное пятно разрытой земли на склоне. И впрямь, отметил Торлейв, Тормаровы гонцы легко могли увидеть среди свежей зелени место со снятым дерном, даже если уже начинало темнеть.
Подъезжая, заметили в траве, полускрытые землей, несколько больших камней: уцелели от каменного кольца, в незапамятные времена окружавшего могилу. Оставив коней у подножия, по тонкой тропинке Торлейв с Велерадом и увязавшиеся за ними мальчишки поднялись на вершину. На свободном месте виднелось черное пятно кострища, широкое, старое: в Ярилины дни здесь окрестные жители жгли костер. Среди кустов под высокой травой прятались несколько ям, уже заросших, – в былые времена кто-то пытался искать волотовы сокровища. С вершины, уже без тропы, спустились, пробираясь через траву и кусты, к самой яме. Осмотрели: яма была довольно свежая, но не вчерашняя. Похоже, какие-то мужики из ближайших весей, наслушавшись бабкиных рассказов, решили попытать счастья, но быстро бросили это дело. Плотно слежавшаяся земля, с примесью камней, с большим трудом поддавалась деревянной лопате, и скоро здесь так уломаешься, что уже и золота не захочешь. Такие труды быстро проясняют разум и отучают верить бабьим басням.
Тем не менее неведомым копателям удалось вырыть в склоне могилы пещерку такой величины, что в ней можно было лечь, что Свен с Веленей тут же и проверили. В ясный день, под ярким солнцем, могила волота была не страшнее любого холмика, и никак не верилось, что оттуда лезут какие-то бесы.
Отец Ставракий и диакон Агапий отошли в сторонку, чтобы достать облачения и все нужное для молебна. Прочие отвели коней к ближайшей рощице, из десятка берез, там в тени разгрузили вьючных лошадей, нарубили жердей, поставили шатры. Лошадей расседлали и пустили пастись. Бер отправил младших собирать сучья и разводить костер – варить обед. Орлец с Илисаром взяли косу, привезенную из города, и принялись косить траву на подстилки – себе в шатры и отцу Ставракию в пещерку: тот непременно хотел переночевать у места выхода бесов, чтобы молитвой затворить им путь.
Так в хлопотах прошел остаток дня, а на закате – в час, когда демоны из могил наиболее сильны, – отец Ставракий принялся служить молебен, стоя на склоне перед ямой. Диакон Агапий пел:
– Преподобный отче Феодоре, моли Бога о нас!
Служил отец Ставракий по-гречески, и понимали его только Торлейв и Орлец. Орлец, не пропускавший служб, увлеченно молился, стоя на несколько шагов ниже по склону могилы. Торлейв покосился на сводного брата. Своего сына Акилина окрестила еще младенцем и учила молиться утром и вечером. Торлейв приобщился к вере пять лет назад, когда Эльга вернулась из Царьграда, крестившись там, и до сих пор смотрел на веру скорее как на свой долг перед теткой-княгиней, чем как на истинную потребность души. Отец его был по складу и судьбе «морским конунгом», верившим больше всего не в северных богов даже, а в собственную силу и удачу. Но для Орлеца Христова вера была единственной, она росла из глубины его души, и во время молитвы у этого здоровяка делался детски доверчивый и смиренный вид. Ему Бог заменял отца – они ведь и осиротели в один и тот же день, но Орлец, сын пленницы-гречанки, в глазах знатных родичей был ничто. Раз-другой Торлейву и прежде приходило в голову: почему, ведь Орлец – тоже сын Хельги Красного. А что побочный, так сам Хельги был побочным сыном Вальгарда, и тот до самой смерти так о нем и не узнал. Но суета вокруг жабьего одеяльца открыла Торлейв правду: Мистина и Асмунд с самого начала знали, кем была Акилина, и не ждали пользы от сына блудницы-монахини.
– Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу…
Может, чует Орлец в душе, что ему за мать молиться необходимо, думал теперь Торлейв, слушая, как поющие голоса священников пробиваются сквозь шелест высоких трав на ветру. Акилина сама учила сына молиться за нее, но угрозой душе называла то, что, будучи однажды постриженной в монашество, рукой Хельги Красного была извлечена из монастыря, увезена за море, где вела жизнь побочной жены «морского конунга», изменив Небесному Жениху. Теперь же Торлейв знал – это еще не все.