Манная каша на троих: читать начало книги онлайн

Говорят, пекари и кондитеры не любят сладостей. Наверное, Фридрих исключение. Те, что не любят, душу в свою работу не вкладывают. А как не попробовать то, что испек? Его ванильные с корицей булочки на весь район славились. А пышки, а рулеты с кремом… Так бы дальше и пек, но война…

Правильнее было его на фронте к кухне приставить, но нет, отправили на передовую, у войны свои законы, с ними не поспоришь.

Фридрих вытер лицо и мрачно сосредоточился на своих мыслях. Когда его взяли в плен, сильно били. Солдат один, сам недоросток, а лупил больно и приговаривал что-то. Фридрих тогда русский язык почти не понимал. А сейчас, в плену да на стройке, уже схватывает слова…

Но она ничего не сказала. Посмотрела на него, плюнула в лицо и ушла. И глаза злющие у этой девчонки. Словно убить его собиралась.

Красивые глаза, кстати. Он успел рассмотреть. Ему хорошенькие девушки всегда нравились. И женился он на красавице. Только малыш родился, наследник, а тут война. Растет парень без отца, как же тяжело бедной Анне его поднимать и пекарней самой заниматься! Так и красоту всю растеряет. Раньше он письма из дома получал и фотографии, как Хенрик растет. От одной фотографии не мог оторваться, там малышу годик, и четыре зуба у него. Анна писала, что тяжело режутся зубки. Но красавец он писаный, в мамину породу, светлоглазый, светловолосый. А у Фридриха рыжие волосы. Сколько он от этого в детстве натерпелся! Но ничего, зато женился на красавице.

А эта пигалица черноглазая плюнула ему прямо в лицо. Наверное, лет семнадцать ей, не больше. Такие времена теперь, каждый может топтать его, оскорблять, плевать в него. Молчать надо и работать.

Сколько развалин вокруг, как это все поднимать? Ну вот, нашли себе дармовую силу, отправили их отстраивать город. Конечно, лучше, чем во рву лежать, как многие его друзья. А Ганса, его соседа, пристрелили, когда в плен брали. Он уже был безоружный, а какой-то лейтенант по нему – очередь из автомата. Жестокость это – безоружного человека убивать. И не вернется Ганс домой. А как мечтал! Там невеста у него осталась. Обещала ждать, не дождется теперь.

На стройке Фридрих научился малярничать, с этим тоже повезло, меньше тяжестей надо поднимать, но одна только мысль в голове: уехать из этого проклятого города. Домой бы, к Анне…

Он уже был здесь в начале войны. Тогда все было иначе, победителей не судят, а они так красиво вошли и двигались по главной улице, она Крещатиком называется. Город, кстати, ничего, большой, зеленый, речка есть. Фридрих даже пару раз в свободное время ходил рыбу ловить, увлечение детства, отец всегда брал его на рыбалку. Как там родители?.. Кто знает, пережили они налеты авиации или под развалинами лежат бедные его старики.

Нет, конечно, жаль, что не послали его на кухню, там бы себе тихо и работал. Но в его дивизии пекари были не нужны. А что Фридрих? Маленький человек – куда послали, туда пошел. Что сказали делать, то делает. На войне как на войне.

А девчонка эта ему напомнила другую… Только той давно уже нет. Он тогда достреливал их, евреев, во рву. Можно сказать, тоже повезло, потому что стрелять труднее, живые существа все-таки перед тобой стоят, хоть и евреи. А он достреливал тех, кто в яр упал и шевелился еще. Так было велено, чтобы не выползли. Но для себя он решил, что вроде облегчение им приносит, чтобы зря не мучились.

И ту девочку застрелил. Она на спине лежала, глаза открыты. Как-то странно упала в ров, глаза на пол-лица, он подумал, мертвая, но девчонка шевелилась еще, и пришлось пулю пустить.

Он потом метко это делал. Даже малышей достреливал, хоть указание было пули зря не тратить, эти не выползут. Но жалко их, видишь, что еще тельце дергается. Мать одна орала так, что уши пришлось затыкать. Нет, там все орали, понятное дело. У той просто близнецы были на руках, поэтому ему запомнилась.

За два-три дня они все закончили. Стало тише, а то голова трещала каждый вечер после этих расстрелов. Но что поделаешь, на войне как на войне.

…А Фридрих всегда мечтал о близнецах. Может, еще повезет, вернется домой, и Анна ему подарит двух парней сразу. Или даже девчонок, пусть и матери радость будет – банты им завязывать.

Он спрятал солонку в карман, собрал хлебные крошки с ладони и с удовольствием бросил их в рот.

Туфельки цвета бронзы

Туфельки Ирина купила в маленьком магазине на центральной торговой улице со смешным названием «Ваци уца». Уже несколько дней она ходила по этой будапештской улице к своей гостинице, пробежалась по многим бутикам, полным яркого света уходящего лета, а сюда заглянула впервые. Туфельки, вернее ботиночки, выглядели совершенно старомодно. Помнились ей такие на фотографиях сорокалетней давности ее молодой мамы. Но хозяйка магазина взметнула вверх выщипанные тонкой стрелой брови и заметила, что, очевидно, госпожа не следит за модой. Это последние модели, полученные из Италии, а устаревшую обувь в этом бутике не держат.

– Хорошо, хорошо,– примирительно сказала Ирина,– у вас есть тридцать седьмой размер?

Она все-таки купила ботиночки, удивляясь самому желанию приобрести их. Носила Ирина туфли на высоких каблуках и редко позволяла себе обуть кроссовки, разве что в тренажерном зале или во время путешествий. Стиль есть стиль. Да и работа в рекламном агентстве требует представительности. А тут эти коричнево-бронзовые ботиночки, совсем неброские, круглый носок, тоненький вьюнок шнурка, широкий устойчивый каблук. Точно, у мамы были такие, она их еще с белыми носочками тогда обувала. Впрочем, возможно, этим летом Ира действительно не следила за модными новинками.

Развод обещал быть утомительным и не оставлял ей времени на размышления о радостях жизни. Миха служил в армии и возвращался только на выходные. Общение получалось кратким: поцелуй, обед и бесконечная стирка… А будущее выглядело неопределенным многоточием. И когда позвонила школьная подруга Гелена и предложила Ире встретиться на нейтральной венгерской территории, она обрадовалась. Будапешт нравился ей своим многообразием, шумным Пештом и высокопарным Будой.

В прошлый раз Ира была там с мужем и еще парой друзей. Они ездили в организованный тур по городам Европы, но в итоге достопримечательности больше видели из окна автобуса. А сейчас она могла наслаждаться своим Будапештом, ходить по музеям и паркам, никуда не спешить целый день, пока Гелена, приехавшая на симпозиум европейских славистов, была занята. Зато вечерами они кружили по ярко освещенному центру Пешта, останавливаясь около уличных музыкантов, чутьем узнающих в них «русских» туристок, хотя Ира уже двадцать лет жила в Израиле, а Гелена последнее десятилетие работала в Польше. Но исполняющиеся на бис советские шлягеры действительно побуждали открыть кошелек, и благодарные музыканты старались понравиться. Ужинали подруги в шумной греческой таверне, недалеко от Дунайской набережной, где Гелена радовалась антипасто и остальному сочному средиземноморскому меню. Однажды они забрели на причал, от которого отходил плавающий ресторан «Голубой Дунай», но швейцар в смокинге церемонно попросил дам прийти в одежде, соответствующей дресс-коду этого заведения.

– Сегодня вечер вальса,– объяснил он.

И подруги, нисколько не сожалея, отправились лакомиться гуляшом и слушать цыганский ансамбль. К черту дресс-коды, когда в отпуске так удобно в джинсах и в кроссовках, которые ни Ира, ни Гелена не позволяют себе в рабочие будни.

Они переговорили о многом: о блестящей карьере Гелены и о ее девчоночьей и бесперспективной влюбленности в женатого польского друга, о будущем разводе Ирины. Да, Евгений изменил ей, глупо врал, что участвует в какой-то конференции, и мотался по гостиницам с красивой девочкой, туристкой из СНГ. А когда эйфория окончилась, обнаружил, что Ира об этом знает… И был самый тяжелый разговор в их жизни. Евгений клялся в вечной любви и просил не уходить. Кризис сорокалетних… Ну почему все так пошло и тривиально и ничего не меняется веками? «Противно и тошно»,– сказала Ира. Гелена согласилась. Ирина только не рассказала подруге, что есть другой человек, поселившийся в ее сердце. Ей казалось, что если не говорить об этом, то легче будет решить навалившиеся проблемы. Аборт она назначит сразу после возвращения в Хайфу и вернется в будни.

А сегодня, за день до отъезда, она наконец собралась в еврейский квартал Будапешта. Теперь придется носить с собой коробку с ботинками… В гостиницу возвращаться не хотелось.

Паренек-экскурсовод, довольно сносно владеющий русским языком, сопровождал туристов в высоком здании центральной синагоги. Своей величественностью она запомнилась Ирине еще с прошлой поездки. Почему-то ей казалось, что молитве, столь интимному состоянию души, должна претить излишняя помпезность. Но богатые венгерские евреи, похоже, когда-то считали иначе. А их немногочисленные оставшиеся в Будапеште потомки явно гордятся этим произведением архитектуры и еще тем, конечно, что здесь отмечал бар-мицву [4] тринадцатилетний Теодор Герцль [5].

Ира остановилась около серебристого дерева, установленного во внутреннем дворике, рядом с музеем еврейского квартала. Тоненькие пластинки его листьев с выгравированными на них именами погибших венгерских евреев качались на ветру и негромко звенели от прикосновения ветра.

– Плакучая ива памяти,– сказал кто-то рядом по-русски.

Ира оглянулась и увидела пожилую светловолосую женщину с фотоаппаратом, внимательно разглядывавшую листья на памятнике.

[4] Бар-мицва (בר מצוה‎, от арам. בר – «сын» и ивр. מצוה‎ – «заповедь») – праздничная церемония в честь достижения мальчиком возраста религиозного совершеннолетия – тринадцати лет.

[5] Австро-венгерский еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма.