Очерки по истории советской науки о древнем мире: читать начало книги онлайн

На страницах, предшествующих 226‑й, я установил, что наш Эрмитажный папирус является пророчеством ex eventu, составленным в конце Среднего Царства (XII–XIII дин<астии>). На стр<анице> 226 я пытаюсь установить генетическую линию, соединяющую пророчество Эрмитажного папируса с пророческими памятниками Египта предшествующей и последующей эпох. Вот мои подлинные слова: «Сравним строки нашего Эрмитажного папируса о грядущем царе-спасителе со свидетельством мессианического чаяния другой, более ранней, эпохи IX–X дин<астий>, когда насилия знати и также вторжение варваров повергли страну в бедствие. Тогда томление по спасителю нашло отклик свой на стенках саркофагов в тихой обители мертвых. Древней легенде о рождении Гора, восстановителя попранных прав отца своего, победителя злого Сета, бога пустыни, таящей врагов Египта, была придана тогда драматическая форма пророчества о пришествии мессии, которое должно вселить радость и ликование в сердца богов и людей исстрадавшейся страны. Исида, беременная Гором, восклицает……». Следует перевод текста, приведенного P. Lacau в Rec<ueil> de trav<aux> 29, 143 [538].

Эта данная мной обстоятельная выдержка из моей статьи с очевидностью доказывает, что выхваченная из контекста короткая цитата, приведенная С.Я.: «древней легенде о рождении Гора и т. д.», не относится совсем к Эрмитажному папирусу, а к другому тексту предшествующей эпохи. Поэтому и понятно, что я в предшествующей части моей статьи не приводил никаких доводов в пользу связи Эрмитажного папируса с мифом о Горе. Из этого же следует, что никакого противоречия между финалом и основной частью моей статьи не существует. Если же С.Я. мог его усмотреть, то это может быть объяснено, я готов допустить [539], невнимательным [540] отношением к тексту моей статьи. Но и невнимательность [541] является [542] при данном условии едва ли простительной. Если таковой оказалась точность изложения С.Я. моей печатной статьи, то чего же ждать от изложения им моих слов, сказанных 3 года тому назад в связи с его докладом. По поводу этих моих возражений на том докладе я категорически утверждаю, что я не говорил о невозможности вообще теории С.Я., я говорил лишь о невозможности применения данной теории к приведенным им [543] конкретным египетским [544] текстам (Эрмитажный папирус, Лейденский папирус № 344, папирус Westcar и пророчество горшечника). Единственный текст, в котором пророчество о мессии и миф о Горе, сыне Осириса, являются связанными, а именно текст, изданный Lacau, был неизвестен С.Я., как неспециалисту, и я об нем не упоминал, так как все мое внимание было приковано к текстам, привлеченным докладчиком.

Я смею думать, что данное мое разъяснение снимает с моего научного имени [545] обвинение, возведенное «слишком поспешно» без какого-либо основания [546] С. Я. Лурье.

В. Струве

8 мая, 1926 г.

ОТВЕТ НА ОБВИНЕНИЕ СО СТОРОНЫ С.Я. ЛУРЬЕ В ПОХИЩЕНИИ ЕГО МЫСЛИ

В качестве выпуска I-а серии «Истории анархической мысли» (под редакцией А. Борового) появилась популярная книжка С. Я. Лурье «Предтечи анархизма в древнем мире», книгоиздательство «Голос Труда», Москва, 1926 г. Здесь в подстрочном примечании [547] на стр. 37–38 [548] автор выступает против меня со следующим обвинением:

Летом 1923 г. я выступал, уверяет Л<урье> [549], на его докладе в Палестинском Обществе, доказывая невозможность его теории [550], сводящей египетские пророческие тексты, в том числе и эрмитажный папирус № 1116B, к литературной переработке мифа борьбы Сета и Гора. Несмотря на это, согласно его, Л<урье> [551], утверждению, я в финале моей статьи об эрмитажном папирусе № 1116B ¹⁾, сданной в печать в 1920 г., но напечатанной в 1925 г.[552], изложил вкратце его теорию, хотя в основной части моей [553] статьи «не содержится ни одного довода в пользу связи эрмитажного папируса с мифом о Горе». Из этого мой обвинитель делает вывод, что финал статьи противоречит ее основной части и, следовательно, «прибавлен, очевидно, позже» уже под влиянием его доклада, но, как отмечается курсивом, без упоминания имени автора доклада. На это обвинение Л<урье>, построенное на одной лишь [554] догадке, я отвечаю:

1) Я не прибавлял финал моей статьи [555].

Сверстана была моя статья, согласно указанию И. А. Орбели [556], не позднее 1923 г., так как уже 6-го мая 1923 г. им [557] были приготовлены два сверстанных и сшитых экземпляра Записок для цензуры, в которые [558] вошла и моя [559] статья [560].

2) «Критика текста», примененная Л<урье>, построена на недоразумении: то, в чем усмотрел Л<урье> свою [561] теорию, я [562] применил в 1919 г.[563] не к эрмитажному папирусу, а к другому тексту иной эпохи: действительно, на стр. 226 Записок я пытаюсь установить генетическую линию, соединяющую пророчество эрмитажного папируса XII–XIII Дин<астий> с пророческими памятниками Египта предшествующей и последующей эпох. Вот мои подлинные слова: «Сравним строки нашего Эрмитажного папируса о грядущем царе-Спасителе со свидетельством мессианического чаяния другой, более ранней эпохи IX–X Дин<астий>, когда насилия знати и также вторжение варваров повергли страну в бедствие. Тогда томление по Спасителю нашло отклик свой на стенках саркофагов в тихой обители мертвых.

Древней легенде о рождении Гора……[564] была придана тогда драматическая форма пророчества о пришествии Мессии………… [565]

Исида, беременная Гором, восклицает:…………[566]»

Следует перевод текста, приведенного Lacau в Rec<ueil> de trav<aux> 29, 143.

3) По поводу [567] моих возражений летом 1923 г.[568] на докладе Л<урье> я категорически утверждаю, что я не говорил о невозможности применения данной теории к приведенным им конкретным текстам. Единственный текст, в котором пророчество о Мессии и миф о Горе, сыне Осириса, являются связанными, а именно текст, изданный P. Lacau, был неизвестен Л<урье> [569], как не специалисту [570].

«10» Мая 1926 года

В. СТРУВЕ.

Копия соответствует экземпляру, посылаемому в редакцию журнала «Научный Работник» [571].

Секретарь … [572] АН СССР А. Толмачев.

9. Концепция феодализма на древнем Востоке и работы В.В. Струве 1910-х – начала 1930-х гг.[573]

Теоретические искания, связанные с определением характера общественного строя древнего Востока, в советское время были одним из немногочисленных «исследовательских полей», предоставлявших возможность, оставаясь в рамках марксистской парадигмы и используя (по крайней мере, формально) ее категории, сказать нечто оппозиционное официальному дискурсу; и в силу этого они опять же еще в советское время привлекли серьезное внимание исследователей историографии [574]. Вместе с тем это внимание распределилось довольно неравномерно. В наибольшей мере оно адресовалось двум позициям, представлявшимся альтернативными: теории рабовладения на древнем Востоке и гипотезе о так называемом «азиатском способе производства», чрезвычайно привлекательной для сторонников неформального применения марксистской методологии своими истоками в единичных высказываниях К. Маркса [575]. Несравненно меньшее внимание привлекла к себе позиция, практически господствовавшая в раннесоветской науке 1920-х – начала 1930-х гг., согласно которой общества древнего Востока были феодальными. В историографических этюдах советского времени ее упоминания носят скорее констатирующий характер [576], а в постсоветское время ей практически не уделялось внимание. В значительной мере это положение вещей ожидаемо: авторы таких этюдов сами работали в рамках марксистской парадигмы и, кроме того, неизменно рассматривали «формационные» характеристики того или иного общества как не исследовательские модели, которые имеют ограничения в своем применении и не обязательно исчерпают все аспекты исторической реальности, а как опыты ее адекватного описания [577]. Советских специалистов по историографии в первую очередь интересовало, кто из дискутировавших в 1920–1930-е или в 1960-е гг. был «на самом деле прав»: им не была свойственна отстраненная, без собственного «вовлечения в дискуссию» постановка вопроса, почему, под влиянием каких объективных (а тем более субъективных, о которых могло быть и неудобно сказать) обстоятельств ее участники высказывали именно такие идеи [578]. Сторонники «феодальной концепции» 1920–1930-х гг. не могли быть правы, поскольку их позиция расходилась с интенцией марксистского эволюционизма, не допускавшего существования одной и той же формации в течение пяти тысячелетий [579]; кроме того, эта концепция выглядела антикварно и сама по себе, и по своим еще дореволюционным немарксистским истокам (см. далее) [580]. В отличие от них сторонники рабовладения на древнем Востоке и «азиатского способа производства» озвучивали концепции, бывшие специфическими порождениями советского времени – соответственно, научным официозом и его альтернативой, в 1960–1970-е гг. слывшей едва ли не диссидентством [581]: неудивительно, что именно им продолжало уделяться преимущественное внимание уже в постсоветских, неиндоктринированных работах по истории науки [582].

Что касается представления о древневосточных обществах как о феодальных, можно согласиться с С. Б. Крихом, показавшим на примере работ ряда исследователей древности начала советского времени (В. С. Сергеева, А. И. Тюменева, С. И. Ковалева), что невыработанность на этом этапе собственно марксистского понятийного аппарата побуждала их заимствовать в более или менее «готовом» виде понятия и целые концепции из мировой немарксистской («буржуазной») науки (в частности, у Ковалева к числу таких концепций относится как раз определение общества древнего Египта как феодального) [583]. Крих говорит в данном случае об исследователях, пришедших в науку уже после 1917 г. и с самого начала стремившихся придерживаться марксистской методологии; однако это тем более справедливо применительно к ученым, начавшим работать до революции, для которых восприятие этой методологии было вторичным по отношению к их изначальным знаниям и исследовательскому опыту. К их числу, безусловно, относится Василий Васильевич Струве (1889–1965) – основоположник советской школы изучения древнего Востока и в 1930-е гг. создатель концепции рабовладельческого характера его обществ, которые до этого он называл феодальными [584]. Вместе с тем, как мы постараемся показать, в случае Струве речь не может идти о простой адаптации к советским условиям концепции дореволюционной науки: ее понятия были использованы ученым в построениях, звучавших оригинально и актуальных в контексте именно советской идеологии.

Однако прежде чем обратиться к научному творчеству В. В. Струве, попробуем рассмотреть истоки представления о феодализме на древнем Востоке в мировой науке конца XIX – начала ХХ в. Часто они «по умолчанию» (см. ниже, наше прим. 68) возводятся к трудам Эдуарда Мейера (1855–1930) – одного из последних универсальных историков древности, выдвинувшего в середине 1890-х гг. так называемую концепцию «циклизма». Согласно ней, человечество дважды в своей истории – сначала в древности, затем в Средневековье и Новое время – последовательно проходило фазы «средневековья» (с натуральным хозяйством и использованием труда крепостных) и активизации товарно-денежных отношений, ориентирующей на использование рабства или наемного труда [585]. Значение этой концепции, в том числе в ее восприятии русскими историками древности, очень велико, однако назвать ее единственным источником определения древневосточных обществ как феодальных все же неверно. Как минимум еще одним таким источником, самостоятельным по отношению к концепции Мейера и при этом тоже крайне авторитетным для исследователей ближневосточной древности, можно считать масштабный труд крупнейшего французского египтолога Гастона Масперо «Древняя история народов классического Востока», впервые опубликованный во второй половине 1890-х гг.[586] Понятия «феодальный» и «феодализм» (féodalité) употребляются в этом труде для характеристики древних обществ Египта и Ближнего Востока («классического Востока») систематически. Наиболее подробно смысл подобных характеристик ученый, ожидаемым образом, раскрыл на материале Египта. Согласно Масперо, еще на заре цивилизации из полномочий предводителей общин, связанных родством (pâit – др. -егип. pat), вырастает власть «настоящих наследственных сеньоров» (ropâitou hâ – др. – егип. iry-pat HAty-a) [587], превращающихся в правителей первоначальных ячеек государственности – номов [588]. Уже после объединения страны под царской властью к ним в составе элиты Египта прибавляются крупные землевладельцы, создавшие свои поместья в результате скупки земель: в этом смысле для Масперо были важны сведения автобиографической надписи вельможи конца III династии, т. е. XXVII в. до н. э. [589], Мечена, создавшего свое богатство таким образом [590]. Теоретически «вся земля» Египта принадлежала царю, но на практике в пользу «наследственных сеньоров» было выделено такое ее количество, что в непосредственном его управлении оставалось не более половины («домен» в северной части Египта, включая Дельту, к югу от которого большая часть Верхнего Египта, за исключением отдельных царских «анклавов», была распределена на «феоды» – fiefs); при этом «феоды» могли конфисковываться царем или в ряде случаев возвращаться к нему после смерти владельцев, так что владение ими теоретически составляло лишь «узуфрукт» (usufruit), уступаемый царем в рамках его верховной собственности на землю [591]. Владение землей царем и вельможами представляется Масперо в основном политической категорией: основная форма дохода от нее – это подать, часть которой держатели «феодов» передают царю, осуществляя на своей земле все функции управления (в том числе возглавляя культы) [592]. За крахом единого государства «мемфисской империи» (Древнего царства в современной терминологии), последовало, по словам Масперо, «преобладание крупных баронов» (suprématie des grands barons), последствия которого ощущались и в эпоху «первой фиванской империи» (Среднее царство) [593]. Освобождение Египта от «пастухов»-гиксосов накануне «второй фиванской империи» (Нового царства) представлялось Масперо делом феодальной знати, обузданной затем фараонами-завоевателями XVIII династии, но взявшей реванш в период смуты на рубеже XIX–XX династий [594]; равным образом, в начале I тыс. до н. э. «военная феодальная знать» ливийского происхождения выдвинула из своей среды XXII царскую династию, а затем присвоила себе ее власть [595]. Гораздо менее подробно Масперо говорит о других странах «классического Востока», но, так или иначе, находит феодальных правителей и феодальную знать в Месопотамии («Халдее»; таким правителем был, по его мнению, Гудеа, владевший Лагашем как «феодом» от царей Ура) [596], у хеттов [597], в ассирийской державе Тиглатпаласара III, в Лидии при Крезе; по его мнению, за исключением пунктов, находившихся под прямым управлением царя, «феодальная организация» существовала в Ахеменидской державе [598]. Большое значение, по оценке Масперо, имел «феодальный» принцип в организации пантеонов Египта и Месопотамии [599]. Как видно, «феодализм» для французского египтолога – прежде всего политическая категория: распределение земли между царем и «сеньорами» в его схеме тождественно распределению между ними власти, и это кажется ему изначальной общей чертой государств «классического Востока» вплоть до эпохи эллинизма.

Переходя теперь все же к концепции Эд. Мейера, следует отметить, что в своем «динамическом» варианте, постулирующем трансформацию в древности общества «средневековья» в общество товарно-денежных отношений, она была сформулирована на материале классической античности и даже еще уже, на материале древней Греции [600]. Общественное развитие древнего Ближнего Востока служило для нее скорее фоном; тем не менее Эд. Мейер дал его краткую, но четкую схему уже в своем докладе 1895 г., излагающем его концепцию максимально концентрированно [601]. Пример Египта «в эпоху постройки пирамид» (III тыс. до н. э.) показывает, что вся система обмена в это время была натуральной. Египет в это время «превращается в феодальное государство», где «большая часть земли находится в руках… областных князей», собирающих подати для царя. Сельскохозяйственное население составляют «крепостные, обязанные своим господам барщиной», и, хотя в городах имеется «значительное число ремесленников и купцов», натуральный характер экономики Египта не меняется вплоть до середины II тыс. до н. э. Тогда, в эпоху Нового царства, завоевания и контакты с Азией приносят, с одной стороны, «счет на благородные металлы» и активизацию внешней торговли, а с другой – большое (возможно, пропорционально наибольшее не только в древней, но и в средневековой истории Египта) число рабов. В I тыс. до н. э. не только Египет (особенно при XXVI саисской династии), но и весь Ближний Восток переживают огромный рост торговли: при Ахеменидах свидетельством этого становятся начало монетной чеканки и поиск новых торговых путей. Данные факты свидетельствуют о том, что древневосточное общество развивалось; однако самостоятельно пройти ту трансформацию, которую прошло общество Греции, ему не было суждено. Подробную характеристику египетского общества III тыс. до н. э. Мейер дает во втором издании своей «Истории древности»: как и для Масперо, для него большое значение имели сведения автобиографии Мечена о приобретении этим вельможей земли, а основным источником крупного землевладения он считал раздачи из царского домена, исходно охватывавшего все сельскохозяйственные земли страны [602]. Здесь же Э. Мейер формулирует тезис о том, что усиление местных правителей в результате царских раздач привело ко времени VI династии (ок. XXIV в. до н. э.) к окончательному превращению их должностей в наследственные, к становлению «феодального государства» и в недалекой перспективе к утрате им единства [603]. Легко заметить, что для Мейера «феодализм» и (применительно к архаической Греции) «средневековье» – категории, описывающие прежде всего состояние экономики, и именно за изменениями в ней следуют политические процессы.

Примечательно, что концепции Г. Масперо и Э. Мейера не только сформулированы примерно одновременно, но и отсутствуют в более ранних изданиях их общих работ: ни в однотомной «Древней истории народов Востока» Масперо (1875) [604], ни в 1-м томе первого издания «История древности» Мейера (1884) [605] мы не найдем характеристики обществ древнего Ближнего Востока как феодальных. Это наводит на мысль о также более или менее близком по времени появлении предпосылок к оформлению этих двух концепций, которые было бы интересно сопоставить. Как известно, теория «циклизма» Мейера была ответом на концепцию крупнейшего экономиста К. Бюхера, согласно которой древность относилась к эпохе «замкнутого домашнего хозяйства» и лишь в раннее Новое время в экономике стал играть серьезную роль торговый обмен [606]. Элементы концепции Масперо мы находим в его статьях 1888 [607] и 1890 гг.[608], однако окончательно она оформилась, по-видимому, также на протяжении первой половины 1890-х гг.[609] Увидеть в ней отклик на построения Мейера невозможно чисто хронологически; при этом она вообще далека от социально-экономического подхода, а также едва ли не демонстративно задействует терминологию, вызывающую ассоциации с европейским средневековьем (для описаний древневосточных реалий Мейером это, в общем, несвойственно). Думается, что Масперо, придя к выводу о своевременности концептуального осмысления истории древнего Ближнего Востока, использовал в качестве модели для этого теории европейского феодализма, сформулированные во французской историографии XIX в. Его понимание феодализма во многом напоминает позиции Ф. Гизо и Н. Д. Фюстель де Куланжа, для которых это явление характеризуется условным характером земельной собственности, ее соединением с политической властью и иерархической организацией ее обладателей – держателей феодов [610]. Напротив, «экономизм» Мейера в трактовке этого явления может восходить (не обязательно напрямую) к классической вотчинной теории, распространенной в германской медиевистике конца XIX в. и, кстати, воспринятой К. Бюхером [611].

На наш взгляд, именно трактовка Масперо сыграла определяющую роль в конструировании «феодальной концепции» в последующих трудах историков древнего Востока [612], что вполне понятно: политические процессы вообще гораздо «заметнее», чем социально-экономическая природа того или иного общества, определяемая в ходе трудоемкой реконструкции. Одним из немногих «пунктов», в которых трактовки Масперо и Мейера продуктивно взаимодействовали, стала интерпретация т. н. «иммунитетных грамот» царей V и VI династии, которые освобождали от общегосударственных податей египетские храмы и были сочтены признаком роста их экономической самостоятельности и одновременно политической децентрализации Египта в конце Древнего царства (по аналогии с наступлением раздробленности в раннефеодальных государствах Европы) [613]. Что касается восприятия «феодальной концепции» в русской науке, то здесь, как говорится, ситуация была не столь однозначна. Из ученых, вошедших в науку еще в конце XIX в., горячим сторонником концепции «циклизма» Мейера был М. И. Ростовцев [614]; однако его, разумеется, больше интересовало ее применение к античному миру [615], причем таких же «сознательных концептуалистов» среди русских антиковедов было немного [616]. А в нарождавшейся русской науке о древнем Востоке ее крупнейший представитель Б. А. Тураев, с одной стороны, воспроизвел в своем обобщающем труде применительно к Египту Древнего и Среднего царств ряд определений, близких «феодальной концепции» Масперо (правда, воздерживаясь от того, чтобы видеть в иммунитетных грамотах признак феодализации, и отмечая, что в Египте не было подлинной феодальной иерархии) [617]; с другой стороны, его собственные исследовательские интересы и направление работы большинства его учеников лежали не в социально-экономической, а в культурно-исторической сфере. Можно сказать, что принятие Тураевым «феодальной концепции», за что его сдержанно критиковали уже в советское время, было не столько его личной позицией, сколько изложением авторитетного для него (причем, как мы видим, не безоговорочно) мнения ученых, предпринявших масштабные обобщения фактического материала [618].

Переходя от этого затянувшегося, но, на наш взгляд, необходимого вступления к анализу работ В. В. Струве, отметим, что его интерес к вопросам общественного строя древности проявился еще в дореволюционное время: этот интерес можно назвать данью «конъюнктуре» в том смысле, что это научное направление исторических исследований развивалось в то время динамично, но никак не требованиям идеологии, которых на том этапе его деятельности просто не было. Ученик Тураева, Струве в то же время слушал лекции Ростовцева, занимался у него в семинаре, а затем работал вместе с ним в Эрмитаже и, безусловно, взял от него много [619]; а во время своей стажировки в Берлине в 1914 г. он общался с Эд. Мейером, которого затем называл «величайшим историком современности» [620]. По окончании Санкт-Петербургского университета Струве планировал писать диссертацию о государственных институтах Египта времени Нового царства [621], однако это намерение было оставлено, возможно, потому, что преждевременное (из-за начавшейся войны) завершение его стажировки не позволило ему собрать необходимый материал. В 1910-е гг. он публикует три статьи по чисто «ростовцевской» проблематике социально-экономического строя древнего Египта [622]. Во второй из них он предпринимает попытку скорректировать на основе демотических документов тезис Ростовцева о разнице в праве на владение полями и усадебными землями в птолемеевском Египте: при этом он принимает тезис Ростовцева о собственности на землю в Египте этого времени царя и отсутствии частной собственности на нее, хорошо совместимый с рассуждениями Масперо. Но наиболее интересна третья из этих статей, в которой Струве рассматривает цикл во взаимоотношениях царской власти и храмов в птолемеевском Египте: от максимального контроля за имуществом и доходами храмов в III в. до н. э. к постепенному наращиванию храмовых «иммунитетов» и привилегий во II–I вв. до н. э. Нет сомнения, что в самой постановке Струве данной проблемы проявилось его знакомство (благодаря работе над переводом Дахшурского декрета Пепи I) [623] с иммунитетными грамотами Древнего царства. По мнению исследователя, в III–I вв. до н. э. Египет прошел тот же путь от централизации к децентрализации, который проходил и ранее: к концу этого периода «уже близок был момент полного торжества феодализма, столь характерного для всех эпох египетской истории», однако римское завоевание вновь централизовало страну. Тем не менее местные религиозные центры завершили «процесс феодального разложения Египта» в пору арабского завоевания, когда союзниками арабов против византийской власти выступили коптские монастыри [624].

Достаточно ясно, в чем именно, помимо анализа источников как такового, Струве видит свой вклад в разработку этих сюжетов, – в привлечении к ней, помимо грекоязычных, еще и египетских (демотических) источников и в оценке птолемеевского времени как одного из циклов единой, подчиняющейся одним и тем же закономерностям истории Египта (здесь он следует за своим учителем Тураевым, считавшим «греко-римскую эпоху» продолжением эпохи фараонов, – правда, прежде всего в культурном отношении) [625]. «Феодализм» для Струве – это экономическая автономия крупных хозяйств (как видно, не обязательно частных), ведущая к политической дезинтеграции: как и у Мейера, политика у него идет за экономикой. Работников храмовых хозяйств исследователь называет «крепостными» [626]. Все эти обязывающие определения молодой ученый употребляет без какого-либо обоснования, явно считая, что оно уже дано в литературе (скорее у Мейера, чем у Ростовцева). Выдвинутый им вариант «феодальной концепции» как последовательности циклов в истории Египта вполне оригинален, но ее базовые понятия он принимает «в готовом виде», а не обосновывает.

По существу, так же обстоят дела и в работах В. В. Струве 1920-х гг., когда он стал уже не просто совершенно самостоятельной, но и заметной фигурой в ленинградской науке. В публикациях этого времени, посвященных «Пророчеству Неферти» (в транскрипции Струве «Ноферреху») и религиозным текстам, он называет эксплуатируемых земледельцев «крепостными» [627], однако в первую очередь его интересует возможность сопоставить тенденции этих текстов с предполагаемым им в истории древнего Египта явлением социальной революции [628]. В статье, посвященной демотическому «Эпосу о Петубасте», Струве оспаривает предположение крупнейшего египтолога-демотиста В. Шпигельберга о влиянии на эти тексты, записанные уже в римское время, поэм Гомера: продекларировав с позиций «последователя яфетической теории», что общий для Гомера и демотического эпоса мотив поединка «вызван одними и теми же общественными формами, господствующими и в Греции, и в Египте в эпоху возникновения двух разбираемых памятников», он констатирует, что они создавались «в эпоху сильнейшего развития феодализма» [629]. Само это утверждение опять же приводится без особого обоснования, как данность, и лишь служит аргументом для главного положения статьи – отрицания, в духе взглядов Н. Я. Марра [630], возникновения схожих явлений культуры у разных народов вследствие контактов между ними. Наконец, чрезвычайно показательны предисловие и содержательные дополнения, которыми В. В. Струве и Н. Д. Флиттнер снабдили переиздание в 1924 г. первой части главного труда Б. А. Тураева под названием «Классический Восток». Довольно короткое предисловие содержит лишь высокую оценку деятельности Тураева, без какой-либо критики его научных взглядов, в том числе принятия им «феодальной концепции» [631]. А в дополнениях, внесенных в текст книги и характеризующих прогресс науки после смерти Тураева, из достижений советского времени выделены не какие-либо новации в определении социального строя древнего Востока, а прежде всего «успехи» «яфетической теории» [632].

Определенное развитие В. В. Струве «феодальной концепции» в 1920-е гг. можно найти лишь в его статье «Диалог господина и раба “о смысле жизни”» [633]. Видя в этом месопотамском тексте отображение разговора реальных собеседников с закрепленными за ними «социальными ролями» [634] и полагая, что позиция «господина» отражает «стремление… к освобождению от неудовлетворяющего его уклада современного общества», Струве заключает, что в ней, «очевидно, отражается идеология… сословия, игравшего когда-то крупную роль, а в данный момент потерявшего свое значение»; по-видимому, «господин» – это «крупный феодал, недовольный своим настоящим положением» [635]. По мнению Струве, такая ситуация мыслима в эпоху I Вавилонской династии, когда «царская власть была в зените своего могущества и силы феодализма в Вавилонии были основательно сломлены» [636]. В связи с этим Струве набрасывает целую схему эволюции в Месопотамии взаимоотношений царской власти и «феодализма»: его ослабление началось в ходе реформ Урукагины на исходе Раннединастического периода (начало XXIV в. до н. э.), продолжилось при Аккадской династии (конец XXIV–XXIII вв. до н. э.) и III династии Ура (XXI в. до н. э.) и привело к «победе над феодализмом» при Хаммурапи в эпоху I Вавилонской династии [637]. При этом ученый обращает внимание, с одной стороны, на ситуацию в Египте, где в тексте «Поучения царю Мерикара» (XXI в. до н. э.) также наблюдается стремление царя ослабить знать, опираясь на людей незнатных, а с другой – на ситуацию в Хеттском царстве, где, напротив, «мы находим полное, непоколебленное господство феодальных устоев» [638]. Победа царской власти над феодализмом может и не быть абсолютной: так, после I Вавилонской династии наступает «эпоха Касситов», для которой характерны «пышный расцвет феодализма и безнадежное ослабление царской власти», причем чтобы объяснить ее наступление, Струве выдвигает предположение о союзе вавилонской знати, ослабленной царской властью, с сокрушившими I Вавилонскую династию хеттами (их «аристократическому строю» вавилонские «феодалы» якобы должны были сочувствовать) [639].

[538] Имеется в виду публикация П. Лако фрагментов Текстов саркофагов, возникновение которых В. В. Струве датирует, как это вообще было принято в то время, в целом I Переходным периодом (Lacau 1907: 143). Пропущенный в черновике фрагмент текста в переводе В. В. Струве выглядит так: «Я – Исида, я сестра Осириса. Семя его во мне. Я воздвигла образ бога, как сына моего. Он должен властвовать над этой страной, над наследием отца своего Геба. Он должен говорить для отца своего Осириса. Он должен убить Сета, врага отца своего Осириса. Придите, о боги, защитить его во чреве матери» (Струве 1925: 226).

[539] Фраза «я готов допустить» вписана вместо «либо».

[540] Вычеркнуто «либо недобросовестным».

[541] Начало фразы вписано вместо «и то и другое».

[542] Конец фразы вписан вместо «в равной мере преступным».

[543] Вставлено.

[544] Вставлено.

[545] Вычеркнуто «позорящее».

[546] Вставлено «без… основания».

[547] Исправлено вместо «с подстрочными примечаниями».

[548] Изъято двоеточие.

[549] Вписано вместо «он».

[550] Исправлено с вариантов «и обрушился на его теорию, сводящую», «полемизируя с его теорией».

[551] Вставлено.

[552] Вычеркнут знак сноски, перенесенный карандашом выше.

[553] Вписано вместо «его».

[554] Вставлено «одной лишь».

[555] Далее вычеркнут красным карандашом текст: «И в подтверждение моих слов привожу ссылку профессора И. А. Орбели, бывшего ответственным редактором “Записок” в период от 1920–24 гг.».

[556] Предыдущие слова, кроме первого во фразе, вписаны над зачеркнутым «она была».

[557] Вписано вместо «мною».

[558] Вычеркнуто «и».

[559] Вставлено «и моя».

[560] Вычеркнуто: «Струве». Фраза в целом подчеркнута красным карандашом, что явно означает, что она должна войти в публикуемый текст.

[561] Вписано после двоеточия вместо «я, так называемую».

[562] Вписано вместо «Л<урье>».

[563] Год вставлен.

[564] Отточие в тексте должно было бы соответствовать словам статьи: «восстановителя попранных прав отца своего». Далее вычеркнуто: «победителя злого Сета, бога пустыни, таящей врагов Египта».

[565] Отточие в тексте должно было бы соответствовать словам статьи: «которое должно вселить радость и ликование в сердца богов и людей исстрадавшейся страны».

[566] Отточие в тексте должно было бы соответствовать словам заклинания Текстов саркофагов, приведенным в нашем прим. 76.

[567] Вычеркнуто «этих».

[568] Вставлена дата.

[569] Вставлено вместо «С.Я.».

[570] Вычеркнуто: «и я о нем не упоминал, так как все мое внимание было приковано к текстам, привлеченным докладчиком».

[571] Возможно, В. В. Струве намеревался придать свое опровержение более широкой огласке через это издание, но в итоге опубликовал его только во II томе «Записок Коллегии востоковедов…».

[572] Неразборчивое сокращение.

[573] Опубликовано: Ладынин 2019а. В настоящем издании публикуется полный вариант данной статьи, сокращенный при редакционной доработке.

[574] Качановский 1971; Никифоров 1977; Неронова 1992: 18–34, 50–69, 101–185, 249–265 (опубликованная в первый постсоветский год, эта книга, безусловно, принадлежит предшествующему этапу отечественной историографии).

[575] См. тщательный и убедительный анализ этих высказываний и оценку их места в эволюции взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса: Алаев 2014: 68–72.

[576] См., например: Постовская 1961: 13–14, 44, 58, 66–68; Никифоров 1977: 177, 182; Неронова 1992: 18–21.

[577] См. о данной слабости советской историографии: Гуревич 2005: 10–26 (особ. 10, 13) [см. наше введение к настоящему изданию], 366–387, 431–432; ср., кстати: Никифоров 1977: 14–15.

[578] Примечательно, что как раз в рамках такого исследовательского подхода, превосходно реализующегося в работах С. Б. Криха (см., прежде всего: Крих 2013), теперь появилась статья, специально рассматривающая «феодальную концепцию» в трудах Н. М. Никольского: Крих 2018.

[579] Качановский 1971: 207–210; Никифоров 1977: 182; этот же аргумент привел во время своего «отступления» с позиции «феодальной концепции» в начале 1931 г. (см. далее) В. В. Струве: Дискуссия… 2009: 94 («Если говорить, что все является феодализмом, то мы получаем феодальную кашу в буквальном смысле от Вавилона до Наполеона»).

[580] Закономерно, что В. Н. Никифоров, охарактеризовав «феодальную концепцию» 1920–1930-х гг. очень коротко, гораздо подробнее остановился на ее «возрождении» в 1960-е гг. уже исключительно «на советской почве»: Никифоров 1977: 46–60.

[581] См., например: Восленский 1991: 573–580.

[582] Например: Ким 2001; Крих 2013: 83–116.

[583] Крих 2013: 74–83.

[584] Большаков 2000; Крих 2012б; 2013: 89–116.

[585] Meyer 1895 (публикация доклада Эд. Мейера на конгрессе германских историков); 1898 (рус. пер.: Мейер 1910; 1907); см.: Семенов 2003.

[586] Maspero 1895–1899.

[587] См. о термине pat, с отсылками к литературе: Ладынин 2014: 40, прим. 2.

[588] Maspero 1895–1899: t. 1, 292–293.

[589] Здесь и далее мы приводим датировки согласно современным представлениям о хронологии древности.

[590] Maspero 1895–1899: t. 1, 290–296. Г. Масперо подробно рассматривал данные этого памятника в: Maspero 1890a: 270–401; см. также: Савельева 1967; Большаков 2011а.

[591] Maspero 1895–1899: t. 1, 283, 296. Постулируя существование царского домена, Масперо, со ссылкой на наблюдения А. Эрмана (Erman 1885–1887: Bd. 1, 128) и Э. Мейера (Meyer 1887: 46), обращает внимание на «практически полное отсутствие феодальных титулов на древнейших памятниках Дельты» (l’absence presque complète de titres féodaux sur les plus anciens monuments du Delta): Maspero 1895–1899: t. 1, 283, n. 2; ср. с наблюдениями современных египтологов о царском домене в северной части Египта: Демидчик 2007. Напротив, рассуждение об «узуфрукте» – умозрение, не имеющее опоры в египетских текстах и их терминологии.

[592] Maspero 1895–1899: t. 1, 283–305.

[593] Maspero 1895–1899: t. 1, 443, 447–462, 521–534.

[594] См. особенно четкие формулировки: Maspero 1895–1899: t. 2, 440, 487.

[595] Maspero 1895–1899: t. 3, 160–161.

[596] Maspero 1895–1899: t. 1, 618.

[597] Maspero 1895–1899: t. 2, 356.

[598] Maspero 1895–1899: t. 3, 208, 617, 711.

[599] Maspero 1895–1899: t. 1, 98 ff., 648 ff.

[600] Семенов 2003: 6.

[601] Мейер 1910: 30–34.

[602] Meyer 1909: 174–184 (§ 241–245).

[603] Meyer 1909: S. 206–212 (§ 261–264).

[604] Maspero 1875 (рус. пер.: Масперо 1903).

[605] Meyer 1884–1902, Bd. I.

[606] Bücher 1893 (рус. пер.: Бюхер 1923); см. Мейер 1910: 4–8.

[607] Maspero 1888. P. 264–268 (о титуле «наследственных сеньоров» ropâīt, в отличие от титула царя-«сюзерена» souten – др. – егип. nsw; см. выше).

[608] Maspero 1890a (анализируя надпись Мечена, египтолог старается выделить титулы, обозначающие «феодальные» и «сеньориальные» владения и статус их владельцев, а также говорит о путях их возникновения в результате скупки земли или предоставления царем в управление «замков» – chateau, др. – егип. Hwt).

[609] Обратим внимание на следующий нюанс: если в 1-м томе «Древней истории народов классического Востока» Масперо объясняет отсутствие определенных титулов в северной части Египта в древнейшие времена отсутствием там феодальных владений и принадлежностью этих территорий к царскому домену (см. выше прим. 18), то в статье 1890 г., давая те же самые ссылки на работы А. Эрмана и Э. Мейера, он связывает это лишь с «различием в практике, подобным тому, благодаря которому некоторые титулы Южной Франции не существовали или были редки в феодальной Франции Севера» (Maspero 1890a: 401). Как видно, здесь Масперо говорит лишь о случайном внешнем сходстве между явлениями древнего Египта и европейского феодализма, в то время как в дальнейшем он на этой же основе приходит к принципиально верному и немаловажному для его системы выводу об одной из черт египетской государственности.

[610] Гизо 2006: т. II, 23–24; Фюстель де Куланж 1910: XXVIII; ср. Павлов-Сильванский 1988: 71–72.

[611] Гутнова 1985: 132–142.

[612] Ср., например, характерную «медиевистическую» терминологию в «Истории Египта…» Дж. Г. Брэстеда (1905) при определении I Переходного периода и Среднего царства как «феодального периода» с точки зрения децентрализации страны: Брэстед 1915: т. 1, 137–138.

[613] См. комментированные переводы этих источников: Савельева 1992: 135–162; Эд. Мейер учел их материал в третьем издании «Истории древности»: Meyer 1913: 228 (§ 264).

[614] См. его статью публицистической направленности, в силу этого раскрывающую его позицию особенно ярко: Ростовцев 1900.

[615] В одном из немногих своих обращений к древневосточным сюжетам Ростовцев называет «феодальным строем» начало, которое, по его мнению, смогли побороть монархии Востока и которое, напротив, разрушило «микенскую монархию в Греции и М[алой] Азии», создав основу, на которой далее сформировался полисный строй: Ростовцев 2003: 313.

[616] Скорее можно говорить о подчеркнутой фактографичности работ крупнейших представителей научного направления, начатого в 1860–1880-е гг. Ф. Ф. Соколовым, причем эта тенденция была определенного рода реакцией на несовершенство обобщений, выдвинутых русской наукой на более раннем этапе: Фролов 1999: 175–176, 186, 190–191, 266. Приверженцем концепции Эд. Мейера был М. М. Хвостов (см. теперь: Алмазова 2017), однако он скорее принял ее «к руководству», нежели внес собственный вклад в ее разработку, как Ростовцев. Характерным образом, И. М. Гревс, исследовавший экономику Рима эпохи Империи с позиций, близких концепции К. Родбертуса и К. Бюхера (Алипов 2009), и Р. Ю. Виппер, попытавшийся сформулировать в своих учебных пособиях оригинальную концепцию истории древности как своего рода эпохи «государств-общин» [Алмазова 2019], не были антиковедами по своей «основной специализации».

[617] Тураев 1935: т. 1, 198–199, 203, 218; примечательно, что недостатком обобщающего труда Масперо Тураев назвал «слишком догматический тон»: Тураев 1935: 33.

[618] Тураев 1935: т. 1, IX (критика «феодальной концепции» в изложении Тураева в предисловии В. В. Струве и И. Л. Снегирева), 33–37 (оценка Тураевым общих трудов Г. Масперо и Эд. Мейера).

[619] Берлев, Дандамаев, Фихман 1989: 245, 248.

[620] Выдающийся русский востоковед… 1987: 244 (письмо В. В. Струве В. С. Голенищеву от 16 июля 1914 г. – сообщение о визите к Мейеру на второй день после приезда в Берлин); Пиотровский 1995: 43 (свидетельство об оценке Струве в контексте рассказа о приезде Мейера в Ленинград в 1925 г. на 200-летие АН СССР). [См. Статью 7 настоящего издания.]

[621] Выдающийся русский востоковед… 1987: 247–248, 251 (письмо В. С. Голенищева А. Гардинеру б. д.).

[622] Струве 1913; 1915; 1917.

[623] Льготная Дашурская грамота… 1915; ср. Выдающийся русский востоковед… 1987: 243–244 (сообщение Струве Голенищеву об уточнениях, внесенных им в понимание этого текста по сравнению с его переводом Л. Борхардта).

[624] Струве 1917: 254–255.

[625] Тураев 1935: т. 2, 211–240.

[626] Струве 1917: 229.

[627] Струве 1925: 222; 1926б: 17.

[628] Ильин-Томич 2016.

[629] Струве 1929: 113, 122.

[630] См. о т. н. «яфетической теории» и о ее статусе в раннесоветской гуманитарной науке: Алпатов 2011; о работах В. В. Струве, выдержанных «в духе» этой «теории»: Крих 2016а.

[631] Тураев 1924: 7–11.

[632] Тураев 1924: 82–84 (с позиций сегодняшнего дня особенно впечатляюще выглядит открывающее этот пассаж утверждение, что «Петербургский (sic! – И. Л.) Институт Яфетидологических Изысканий» должен «объединить научный мир» с большим правом, чем основанный в 1919 г. Oriental Institute Чикагского университета).

[633] Струве 1926а.

[634] Ср. с трактовками этого текста как внутреннего диалога: Емельянов 2003: 179–194, 301–308 (перевод текста); Немировский 2012.

[635] Струве 1926а: 46–47, 49.

[636] Струве 1926а: 51

[637] Струве 1926а: 54

[638] Струве 1926а: 52–54,

[639] Струве 1926а: 50, 58–59.