Очерки по истории советской науки о древнем мире: читать начало книги онлайн

Среди них заметной личностью оказывается Василий Васильевич Струве (1889–1965) – создатель концепции рабовладельческого способа производства на древнем Востоке. Ее формирование подробно изучил С. Б. Крих [436], но еще раньше она порождала противоречивые оценки востоковедов. Так, если И. М. Дьяконов говорил о ее конъюнктурности и неадекватности фактам [437], то А. О. Большаков считал ее плодом реальной науки того времени, заслуживающим осмысления [438]. Увы, полноценное исследование научного пути В. В. Струве затруднено: фонд его личных материалов [439] недоступен не только из-за закрытия Санкт-Петербургского филиала Архива РАН на реконструкцию, но и поскольку еще до того он не был классифицирован и описан.

Публикуемое письмо Струве М. И. Ростовцеву хранится в фонде последнего в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге. Как показывают его дата и содержание, оно написано во время очень важной для Струве стажировки в Берлине в середине 1914 г.: хотя она рано прервалась из-за начала Первой мировой войны и ее цель – сбор материалов для магистерской диссертации – не была достигнута, большое значение имел личный контакт Струве с ведущими учеными Германии. Однако адресатом этого письма был крупнейший русский ученый старшего, сравнительно со Струве, поколения – Михаил Иванович Ростовцев (1870–1952), исследователь эллинистического мира, Римской империи, древностей Юга России, эмигрировавший в 1918 г. и в дальнейшем в качестве профессора Йельского университета вошедший в число лидеров мировой науки [440].

Для оценки этого письма важно понять место Ростовцева в русской науке начала ХХ в. Своими либеральными взглядами он не походил на большинство коллег-антиковедов, равнодушных к политике или сочувствовавших скорее правым взглядам [441]; но это несходство убеждений можно счесть внешним проявлением не менее серьезного расхождения в исследовательской методологии. Пожалуй, особенно влиятельным в русском антиковедении начала ХХ в. было так называемое «фактопоклонничество», восходившее к взглядам создателя эпиграфической школы Ф. Ф. Соколова: по его мнению, в целом разделявшемуся его учениками (например, С. А. Жебелевым), знания о древности были недостаточны для каких-либо обобщений, и, соответственно, задача ученых состояла в сборе и максимально конкретной интерпретации источников [442]. Однако в мировой науке конца XIX в. стали активно обсуждаться экономическая структура древнего общества и законы его развития: шла полемика между К. Бюхером (сторонником идеи о застойности и натуральном – «ойкосном» – характере хозяйства древности) и Эд. Мейером (создателем концепции «циклизма», согласно которой на протяжении древности успела произойти смена этапов натурального и товарного хозяйства) [443]. Ростовцев, в отличие от «фактопоклонников», к которым некоторое время был близок, стал концептуалистом и энтузиастом социально-экономических исследований: в споре Бюхера и Мейера он принял сторону второго, а в зарубежных поездках знакомился с достижениями папирологии, позволявшими изучать общество эллинистического и римского Египта [444]. На фоне фундаментальных, но сугубо традиционных достижений школы Соколова он воплощал в России то новое и динамичное, что принесла в антиковедение современная наука.

Непосредственным учителем В. В. Струве в Санкт-Петербургском университете в 1907–1911 гг. был Б. А. Тураев, как считается, близкий к «фактопоклонникам»: относясь к новым подходам в изучении древности с почтением, он сам не вел исследований в их русле и интегрировал их результаты в свое преподавание скорее с осторожностью. Судя по письмам молодого Струве, ему не хватало одной школы Тураева: ища контакты с мировой наукой, он вступил в переписку с собирателем и исследователем египетских древностей В. С. Голенищевым [445], и еще в университетские годы занимался в семинаре Ростовцева [446]. При этом если Голенищев мог помочь ему конкретными советами по вопросам филологии и анализа памятников (собственно в области интересов «фактопоклонников»), то Ростовцев, помимо папирологических навыков, давал еще и методологический ориентир, выводивший его учеников на построение концепций.

В своем письме Струве говорит о построении в его будущей магистерской диссертации системной картины государственного устройства Египта Нового царства (XVI–XI вв. до н. э.), но сравнение им этой задачи с изучением документов эллинистического Египта показывает, что он, конечно, собирался заняться и общественным строем этой эпохи. Такая работа сулила участие в актуальных дискуссиях европейской науки и тем самым представляла некий карьерно-конъюнктурный интерес (как, в иных условиях, и создание концепции рабовладения на древнем Востоке); однако письмо убеждает, что эта тематика вообще была интересна Струве как ученому, так же как и занимавшемуся с ним Ростовцеву. Вывод о влиянии последнего на обращение Струве к тематике «соцэка» напрашивался и раньше, судя по сюжетам его статей 1910-х гг. об обществе эллинистического Египта (см. наше прим. 25); однако публикуемое нами письмо делает его полностью доказанным. Разумеется, ранние изыскания Струве не были прямо связаны с его теоретическими выкладками 1930-х гг., однако последние лежали в области его действительного научного интереса и вряд ли состоялись бы без школы, приобретенной у Ростовцева.

В.В. Струве – М.И. Ростовцеву, 25 мая 1914 г.

Чистовик письма, почтовая бумага, черные чернила.

Berlin. Steglitz. Schloßstr<aße> [447] 41.

Воскресенье 25 мая [448].

Глубокоуважаемый Михаил Иванович!

Я счел за долг мой поблагодарить Вас письменно за Ваши рекомендации, которые мне <в> значительной, если не в исключительной мере облегчили [449] мои первые шаги в Берлине. Эд. Мейер [450] принял меня очень любезно и радушно; точно так же отнеслись ко мне и Шубарт [451] и П. М. Мейер [452]. Они все много расспрашивали про Вас, в особенности много расспрашивал Эд. Мейер. Он и супруга его с радостью думают о предстоящей в 1918 году поездке в Петербург на всемирный конгресс историков. Я рассказал им что знал о тех грандиозных подготовках, которые проводятся теперь по Вашей инициативе [453]. Эд. Мейер обещал помогать мне советами моей работе. Тема моей работы установилась окончательно на второй день по приезде в Берлин, после разговора с Ад. Эрманом [454]. Точная формулировка темы такова: «Государственная организация Нового царства» [455]. Материал громадный и еще очень мало использованный. Материал стал теперь довольно доступен. Дело в том, что громадная масса папирусов Нового [456] царства издана с транскрипцией и очень тщательным переводом в целях использования для готовящегося словаря египетского языка [457]. Эти транскрипции и переводы хранятся в литографических копиях в музее и только здесь могут быть выдаваемы для работы. И вот я сижу, не теряя ни минуты, пока открыт музей, и выписываю на фишках весь бесконечно богатый материал. Все время мое в Берлине, да и все время моей командировки уйдет только на собирание материала. Но я думаю, что это время не будет потерянным и что работа моя, если она появится, принесет пользу. Мне облегчает разработку моей темы знакомство с Птолемеевским Египтом, знакомство, которым я обязан Вам, многоуважаемый Михаил Иванович, и за которое я Вам буду всегда благодарен. Я постараюсь по возможности набросать ту картину до-Птол<емеевского> Египта Нового царства, которую U. Wilcken очень детально выработал в своих Gründzuge для Птолемеевского Египта [458]. Вообще установление генетических связей между эллинистическим Египтом и до-эллинистическим и объяснение различных загадок того или другого из моего знания условий того или другого будет задачей моей жизни [459]. А на эту задачу навели Вы меня, и за это Вам мое спасибо. Я начал заниматься у П. М. Мейера греческой палеографией. Дело идет ничего себе. Со следующего семестра я начну занятия демотикой [460]. Во вторник 5 мая (нов<ого> стиля) я слушал доклад Драгендорфа о Вашем последнем труде [461]. Доклад был энтузиастичен, как и вообще все отзывы о Вашей работе. Берлин, можно сказать, покорен Вашим историческим талантом. – Если Вам нужна будет египтологическая справка, то располагайте мною. Искренно преданный и уважающий Вас В. Струве.

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1041. Оп. 1. Д. 123. Л. 9–10 об.

8. «Социальная революция» в древнем Египте: Полемика и конфликт между В.В. Струве и С.Я. Лурье в 1920-е гг.[462]

Один из «отрицательных персонажей» в воспоминаниях Я. С. Лурье о его отце, знаменитом антиковеде Соломоне Яковлевиче Лурье (1891–1964), – это, безусловно, многолетний лидер советской науки о древнем Востоке, египтолог и ассириолог академик Василий Васильевич Струве (1889–1965). Явно следуя за своим отцом, мемуарист осуждает «причастие буйвола», которое принял В. В. Струве, решившись (в отличие от учеников крупнейшего антиковеда С. А. Жебелёва, в том числе и самого С. Я. Лурье) следовать в фарватере официальной идеологии [463]. В науке проявлениями этого стали выдвинутая В. В. Струве гипотеза о «социальной революции», или «социальном перевороте», в древнем Египте (о ней мы будем говорить далее) [464], поддержка «нового учения о языке» Н. Я. Марра [465] и конформистская, в оценке мемуариста, теория о рабовладельческом способе производства на древнем Востоке [466]. Кроме того, речь идет и о ряде неприглядных «околонаучных» дел В. В. Струве: выступлениях против С. Я. Лурье при обсуждении в 1948 г. его книги «Геродот» [467] и в 1959 г. – его статьи в польском журнале «Меандр» [468], роли В. В. Струве в том, что С. Я. Лурье в 1920-е гг. «почти ежегодно удалялся» из Ленинградского университета [469], поддержке им противников избрания С. А. Жебелёва в Академию наук [470] и вообще о размежевании «между двумя группами античных историков – учениками С. А. Жебелёва и сподвижниками В. В. Струве» [471]. Последняя формулировка выглядит совсем странно, ибо, работая с античными источниками, В. В. Струве все же не принадлежал к числу антиковедов и тем более не был лидером одной из их групп.

Негативная оценка В. В. Струве, прежде всего в связи с выдвинутой им теорией рабовладения на древнем Востоке и последующим возвышением в советском научном «истеблишменте», – общее место ряда мемуаров и работ по истории науки [472]. Нельзя не заметить, однако, что при этом мы не слышим голоса самого В. В. Струве. Дело не только в том, что его архивный фонд [473] не классифицирован и не доступен исследователям, – совсем не обязательно, что там найдутся личные материалы, приоткрывающие его отношение к данным эпизодам. Однако массив таких «материалов», хорошо известный востоковедам, – устные рассказы об ученом его коллег и учеников – плохо совместим с такой суммарной оценкой: очевидно, что, хотя В. В. Струве и был человеком хитрым и не склонным сражаться с облеченными властью ветряными мельницами, он был далек от агрессии и злокозненности [474]. В отношениях же между В. В. Струве и С. Я. Лурье обращают на себя внимание два момента. Во-первых, они были практически ровесниками [475] и, следовательно, оценивали пути друг друга в науке с точки зрения тех ситуаций выбора, которые вообще представлялись людям их поколения. Во-вторых, по крайней мере в одном эпизоде 1920-х гг. они оказались в остром научном и личном противостоянии по принципиальному вопросу. Этот эпизод, к которому мы уже обращались [476], – их полемика в связи с исследованием древнеегипетских текстов, описывавших эпоху тяжелых бедствий (прежде всего «Речения Ипувера»).

Хотя интерпретация В. В. Струве этих текстов как отражения всплеска социальной борьбы в древнем Египте – важнейшее явление раннесоветской египтологии, привлекшее внимание в историографическом аспекте [477], кое-что в ее истории остается неясным или незамеченным. Так, в издании перевода «Речения Ипувера» историк указал, что пришел к гипотезе о «социальной революции» в Египте еще на рубеже 1916–1917 гг., а в 1919 г. читал о ней публичный доклад «по поручению Государственного института искусств в зале Дервиз» [478]. Упоминание о появлении этой гипотезы весной 1917 г. (напрашивается соотнесение этого факта с Февральской революцией и падением монархии в России!) и опять же о публичном докладе 1919 г. есть и в тексте ответа В. В. Струве на доклад С. Я. Лурье 1923 г.[479], который датирован 5 января 1925 г. и, возможно, не предназначался для публикации [480]. А. А. Ильин-Томич обратил внимание, что найти независимые упоминания об этом докладе не удается [481], и к сомнениям, имел ли он место, присоединились также В. Г. Ананьев и М. Д. Бухарин [482]. Однако Т. Н. Бороздина-Козьмина в статье, посвященной памяти ее учителя Б. А. Тураева, цитирует письмо последнего от 1919 г.: «Египтология у нас процветает как никогда. Шмидт и Флиттнер служат в Эрмитаже и под руководством Струве работают вовсю. То и дело читают рефераты, для каковой цели собирают заседания. Вчера был доклад Струве о пророческой литературе, третьего дня – об египетском происхождении ионийской капители, ожидается доклад Флиттнер о цилиндрах и Шмидта о статуэтках из ляпис-лазури…» [483]. Б. А. Тураев явно говорит в этом письме о научной жизни в стенах Эрмитажа, и мы уже высказывали предположение, что он упоминает именно изложение В. В. Струве своей гипотезы [484]. Как будет видно далее, ее первые версии действительно были связаны с проблематикой древнеегипетской «пророческой литературы»; а то, что позднее историк неверно указал «площадку», на которой впервые изложил эту гипотезу, могло быть как ошибкой, так и сознательным искажением [485].

Еще одна неопределенность в истории не только гипотезы В. В. Струве, но и вообще изучения «Речения Ипувера» связана с истоками принятой ученым датировки событий, отраженных в этом тексте, концом Среднего царства или началом гиксосского времени. А. А. Ильин-Томич и А. В. Сафронов, вновь обосновывая эту датировку, по сути дела, возвели ее к трудам русских ученых (Б. А. Тураева, В. В. Струве, В. М. Викентьева), хотя не объяснили, как она проникла в произведение явно не читавшего их О. Шпенглера [486]. По мнению Р. Энмарха, выдвижение этой датировки состоялось не ранее 1930-х гг.[487] Странно, что эти исследователи, знакомые с изданием «Речения…» А. Х. Гардинером, который датировал описанные в нем события I Переходным периодом, а его создание – расцветом древнеегипетской литературы в Среднем царстве [488], проигнорировали тот факт, что А. Х. Гардинер учел в этом издании ряд мнений своего старшего немецкого коллеги К. Зетэ (с ним английский египтолог подробно обсуждал этот текст [489]). Насколько мы знаем, К. Зетэ не исследовал специально «Речение Ипувера» [490], однако отсылки к его, очевидно, устным суждениям встречаются в издании А. Х. Гардинера passim: так, именно К. Зетэ приписано мнение, что в тексте есть аллюзии на вторжение в Египет гиксосов (с этой возможностью Гардинер в принципе считался) [491].

Б. А. Тураев в «Истории древнего Востока» в начале 1910-х гг. скорее следовал датировке А. Х. Гардинера (правда, видя в «Речении Ипувера» прежде всего «вразумления мудреца неумелому царю», а не описание исторических событий) [492], однако позднее в «Египетской литературе» сказал, что «картина, писанная автором (“Речения Ипувера”. – И. Л.), напоминает нашу современность и, вероятно, отражает происшедший в Египте или после крушения Древнего царства, или пред эпохой хиксосов грандиозный социальный переворот» [493]. Такая «альтернативная» датировка этого события явно восходит к представленным в издании Гардинера мнениям его самого и К. Зетэ. Наконец, в популярном очерке «Древний Египет», вышедшем в свет уже после смерти Б. А. Тураева, «Речение Ипувера», содержащее «картины, которые легко можно принять за выхваченные из нашей современности», уверенно отнесено ко времени «после XII династии», причем наряду с двумя другими произведениями – «Беседой жреца Хахеперрасенеба-Онху со своим сердцем» и «Пророчеством Неферти» (в чтении того времени «Ноферреху» [494]) [495]. Позиция Тураева в этом очерке, по словам В. В. Струве в его ответе на доклад С. Я. Лурье, прямо восходит к «результатам» его собственной работы, начатой в 1917 г.[496]; трудно судить, так ли это [497], но, чтобы принять такие результаты, ученому, конечно, было нужно нечто большее, чем просто доверие к ученику. По-видимому, Тураев считал логичным, что описания в этих текстах бедствий Египта должны соотноситься с одними и теми же историческими событиями; что же касается их времени, то В. В. Струве в том же контексте прямо ссылается на К. Зетэ, однако причины, по которым он и Б. А. Тураев приняли его «позднюю» датировку, а не «раннюю» А. Х. Гардинера, не ясны [498].

Существенно, что отражение социальных потрясений в «Речении Ипувера» увидели не только русские египтологи: еще в 1912 г. сходное мнение высказал глава немецкой египтологии А. Эрман, повторивший его в 1919 г. на фоне революционных событий в Германии [499]. Оригинальность интерпретация В. В. Струве приобретала при ее распространении помимо «Речения Ипувера» на другие древнеегипетские тексты, а также при более подробном обосновании «поздней» датировки отразившихся в них событий (а не «ранней», как считал и А. Эрман). Неясно, в какой мере суждения В. В. Струве о «Речении Ипувера» были оформлены текстуально в первые послереволюционные годы [500]; однако в 1925 г. он публикует статью [501], которая, как он затем утверждал, была написана значительно раньше и сдана в печать уже в 1920 г.[502] Думается, что этому можно верить: дело не только в приведенных Струве подтверждениях со стороны И. А. Орбели, редактора того издания, куда он отдал свою статью, но и в том, что 1919–1920 гг. вообще были для него продуктивными (именно тогда он разработал новую для него тему египетских источников, бросающих свет на Исход [503]). Кроме того, в опубликованном тексте статьи Струве действительно нет ссылок на издания позже 1920 г.

В основу своей статьи В. В. Струве положил не «Речение Ипувера», а как раз «Пророчество Неферти», наиболее полный список которого находился в Эрмитаже и был издан В. С. Голенищевым (pErm. 1116B recto). Не считая безупречным перевод этого текста, сделанный А. Х. Гардинером [504], Струве прежде всего привел свой перевод [505]. Далее его задачей стало опровержение мнения, что царь Амени, согласно «Пророчеству…» избавляющий Египет от бедствий, – это основатель XII династии Аменемхет I. Отводя аргументы Эд. Мейера в пользу этого [506], Струве предположил, что Амени – это вообще не сокращение конкретного собственного имени, а эпитет «принадлежащий Амону», который мог относиться к любому из царей кануна и начала Нового царства, боровшихся с гиксосами и объединивших Египет [507]. При этом ряд фраз «Пророчества…» рисует своего рода инверсию в Египте обычной социальной иерархии («Бедняк создаст себе богатства больше, чем то, что вызывает удивление, больше, чем существующее теперь…»), а Амени назван «сын мужа», что подчеркивает его «благородное происхождение»: это показывает, что в данном тексте, как и в «Речении Ипувера», «перед нами социальная революция, восстание низов на господствующие классы» [508]. По мнению Струве, слова о том, что Амени «будет отпрыском дворца Нехена» (Иераконполя), могли отражать реальное происхождение XVII и XVIII династий [509], а то, что сам жрец Неферти (Ноферреху), предсказавший царю Снофру будущие бедствия Египта и избавление от них, назван «неджесом», соответствует возвышению этой социальной группы ко второй половине правления XII династии [510] (на самом деле, к этому времени данный термин как раз исчезает из древнеегипетских текстов [511]). Таким образом ученый подводил к заключению, что описанные в «Пророчестве…» бедствия относятся к концу Среднего царства, включая, видимо, и захват Египта гиксосами, а избавление от них принесут основатели Нового царства (что соотносилось и с датировкой самого эрмитажного папируса серединой XVIII династии). При этом В. В. Струве полагал, что тема, с одной стороны, бедствий страны, с другой – пророчеств об их благоприятном завершении вообще является сквозной для целого комплекса произведений среднеегипетской литературы (к «Речению Ипувера» и «Пророчеству Неферти» он прибавил, как и Б. А. Тураев, «Беседу жреца Хахеперрасенеба-Онху…», а также «Беседу разочарованного со своей душой» и сказки папируса Весткар).

Позицию В. В. Струве можно сопоставить с более поздним и лучше обоснованным мнением крупнейшего французского египтолога Ж. Познера, который также видел в египетской литературе Среднего царства отражение актуальных политических событий [512]. Поэтому примечательно, что отправной точкой противоположной тенденции, отказывающей таким текстам в политической актуальности, египтологи считают именно работу С. Я. Лурье, восходящую к его полемике с В. В. Струве [513]. Первым ее эпизодом можно считать доклад С. Я. Лурье на двух заседаниях Российского палестинского общества в марте 1923 г., в котором он доказывал, что в основе библейского сюжета пребывания евреев в Египте и Исхода лежали, в частности, египетские сказания о временном господстве в стране чужеземных врагов и об их изгнании. Доклад был принят с возражениями, в том числе и от В. В. Струве [514], однако затем, по-видимому, в июне 1923 г., Лурье сделал новый доклад, прямо опровергавший гипотезу Струве (по-видимому, он и назывался «“Социальная революция” в Египте») [515]. В докладе говорилось, что в «Речении Ипувера» и близких к нему текстах [516] проявился мифологический мотив временной инверсии миропорядка, известный у множества народов и реализовывавшийся, в частности, в празднествах, подобных римским Сатурналиям; тем самым отражение в таких текстах исторической реальности практически исключалось.

Этот доклад В. В. Струве принял настолько близко к сердцу, что посвятил возражениям на него обширный текст [517]. Мы уже отмечали схождения между представленными в нем цитатами из доклада С. Я. Лурье и разделом «Пресловутая “социальная революция” в Египте» в его книге «Предтечи анархизма…» [518]: по-видимому, одно из таких схождений – употребление Струве выражения consensus aegyptologorum («согласие египтологов») [519], отсылающее к выражению consensus eruditorum («согласие наставников») во вводном пассаже этого раздела. Но тогда, по всей вероятности, в докладе С. Я. Лурье присутствовал весь этот пассаж, в котором «наставники» – это Б. А. Тураев, увидевший в древнеегипетских текстах «грандиозный социальный переворот» [520], и А. Эрман, согласно которому «гибель культуры вообще лучше всего объясняется социальным переворотом» [521]. О значимости для Лурье позиции этих ученых старшего поколения говорит то, что в связи с этой полемикой его сын приводит те же самые цитаты из их трудов, очевидно, не зная, что вторая из них неполна и искажает высказывание А. Эрмана. В статье 1919 г. немецкий ученый писал: «Что может объяснить подобный упадок высокой культуры лучше, чем то, что ее носители, более высокие классы, так преследуются и уничтожаются плебсом, как это неустанно рисует наша книга?» [522] Думается, мы не ошибемся, если усмотрим в подтексте этого неточного цитирования следующее соображение Лурье: «наставники» потому и считают «Речение Ипувера» описанием социальной революции, что в современности не разглядели в ней ничего, кроме хаоса и преследования образованных классов. Сам С. Я. Лурье, горячо принявший Февральскую революцию, естественно, считал иначе [523] и не мог не осуждать своего сверстника В. В. Струве за его следование «наставникам». Последний же, судя по его статье 1925 г., еще не вывел положительной оценки социальных движений низов, органичной для его трудов о рабстве на древнем Востоке: пока он говорил о «социальной революции» в Египте лишь как об огромном потрясении. Как представляется, такое мировоззренческое несходство могло быть поводом к тому, чтобы острая полемика двух ученых вообще началась [524].

Публикуемые нами далее документы из фонда академика Иосифа Абгаровича Орбели в Санкт-Петербургском филиале Архива Российской академии наук [525] непосредственно связаны с реакцией С. Я. Лурье на возражения В. В. Струве во время обсуждения его доклада в Российском палестинском обществе и на публикацию затем статьи Струве 1925 г. Очевидным образом эта реакция перевела научную полемику в фазу конфликта. Обвинения в плагиате, которые Лурье предъявил Струве на страницах своей книги [526] (см. далее в публикуемом документе), не уникальны в биографии антиковеда: известен по крайней мере еще один подобный случай – подозрение в плагиате его кандидатской диссертации аспирантом ЛГУ, который смог доказательно его опровергнуть [527]. Такие подозрения согласуются с эмоциональным характером С. Я. Лурье, однако в данном случае они имели особый смысл: ученый приписывал своему оппоненту не только плагиат, но и внутреннее согласие с тем подходом, который тот на словах отвергал. Понятно, что это служило Лурье лишним подтверждением собственной правоты. Примечательно, что это обвинение в адрес В. В. Струве не фигурирует в мемуарах Я. С. Лурье, который, судя по цитированию книги отца, не мог о нем не знать: трудно сказать, кто пришел к выводу о его несостоятельности – мемуарист или по прошествии времени сам С. Я. Лурье.

Краткий ответ египтолога на это обвинение был им опубликован [528], однако в документах И. А. Орбели сохранились две редакции его машинописных черновиков. Похоже, что первая из них [529] была отклонена И. А. Орбели, через посредство которого В. В. Струве давал своему ответу ход, как излишне подробная и эмоциональная: опубликованный текст она превышает по меньшей мере в два с лишним раза. Вторая редакция [530] несет на себе правку не только Струве, но, видимо, и самого Орбели (редакторское вычеркивание) и ближе к опубликованному тексту, хотя все равно ему не тождественна. Документы машинописные, с текстом на одной стороне листа и правкой черными чернилами, чернильным и красным карандашом [531]. Думается, эти документы интересны предоставляемой ими возможностью услышать «неотредактированное» мнение В. В. Струве по поводу коллизии с его оппонентом.

Ответ на обвинение со стороны С. Я. Лурье использования в моей статье «Папирус 1116B recto и пророческая литература Египта» его теории без упоминания его имени [532]

В качестве выпуска 1-а «Истории анархической мысли» (под редакцией Борового) появилась популярная книжка С. Я. Лурье «Предтечи анархизма в древнем мире»; книгоиздательство «Голос Труда», Москва, 1926 г. На страницах 37–38 мы находим следующее примечание, содержащее обвинение меня в преступлении против одного из элементарнейших требований научной этики:

«Когда я летом 1923 г. выступил в Палестинском обществе с публичным докладом, в котором указывал на то, что египетские пророчества и ряд египетских рассказов есть литературная переработка мифа о борьбе богов Гора и Сета, моим оппонентом выступил проф<ессор> В. В. Струве, указавший, что такая точка зрения невозможна и является лишь следствием моего недостаточного знакомства с египтологией. В частности, в разбираемом нами здесь и в Эрмитажном папирусе [533] Струве усматривал в то время чисто исторические свидетельства о социальной революции в Египте. Ныне в “Записках Вост<очного> Отд<еления> Русск<ого> Археол<огического> Общ<ества>” т. XXVI, стр. 226, напечатана статья Струве об Эрмитажном папирусе, где он вкратце излагает нашу теорию: “Древней легенде о рождении Гора… была придана тогда драматическая форма пророчества о рождении мессии”, т. е. именно ту теорию, на которую прежде он сам так яростно ополчался [534]. Конечно, следует только радоваться, видя, что наш взгляд нашел себе приверженца как раз в лице своего бывшего противника; жаль только, что во всей статье Струве не содержится ни одного довода в пользу связи Эрмитажного папируса с мифом о Горе: интересующий нас финал статьи Струве не находится решительно ни в какой связи с предыдущей его частью и, очевидно, добавлен позже (статья написана уже в 1919 году) без всякой, однако, ссылки на автора этой теории и на тот прием, который прежде встретили наши взгляды у самого Струве».

Обвинение, с которым С.Я., на основании догадки, выступает против меня, действительно тяжелое. Ведь он категорически утверждает, что я, заслушав в 1923 г. его доклад и оппонируя его теории, все же использовал данную гипотезу, изменив в угоду ей финал статьи, которая была написана в 1919 г. и сдана в печать в 1920 г. Подобное сознательное похищение чужой мысли заслуживает всякой кары, и право и обязанность каждого честного ученого разоблачать преступления такого рода. Но ввиду серьезности преступления нельзя, конечно, ограничиваться догадкой, хотя бы и остроумной, но надо перед произнесением обвинения произвести расследование, которое может подтвердить или не подтвердить вспыхнувшую догадку. В данном конкретном случае С.Я. должен был тотчас же по прочтении оттиска названной статьи, который он получил от меня уже летом 1925 г., обратиться к ответственному редактору того органа, в котором появилась эта моя статья, за необходимыми справками. При этом он узнал бы, что данный периодический орган уже не называется более «Записки Вост<очного> отд<еления> Русск<ого> Арх<еологического> Общ<ества>», как он назван еще на оттиске моей статьи, а «Записки Коллегии Востоковедов при Азиатском Музее Росс<ийской> Ак<адемии> Наук». В предисловии к I тому этих Записок, в котором появилась моя статья, С.Я. прочитал бы, что печатание большей части тома было начато в 1921 г. и происходило под наблюдением И. А. Орбели [535]. Последний, конечно, представил бы все справки, необходимые С.Я. К сожалению, С.Я., несмотря на всю тяжесть обвинения, взводимого на меня, совсем не обращался к проф<ессору> И. А. Орбели, и, ввиду этого упущения со стороны моего обвинителя, я был поставлен в необходимость сам обратиться за соответствующими справками к проф<ессору> И. А. Орбели. Глубокоуважаемый И. А., со своей всегдашней готовностью помогать в установлении истины, дал мне следующую справку, которую я привожу in extenso: «Статья Струве была сдана мне в 1920 г., набрана в 1921 или 1922 г. (не позже февраля), но я почти уверен, что это было в 1921 г. Сверстана она была не позднее весны 1923 года, так как уже 6 мая 1923 г. мною были приготовлены два сверстанных и сшитых экземпляра Записок для цензуры, в которые вошла и статья Струве. Я хорошо помню обыкновенно, если в готовую статью делаются существенные вставки, тем более – резко меняющие текст, и должен засвидетельствовать, что никаких серьезных изменений, вставок и выкидок в этой статье Струве, в ее конце, сделано не было. Помню и то, что меня интересовала возможность сокращения конца статьи строк на 12 для удобства составления тома, но автор не счел возможным сделать это. Все эти обстоятельства, во всяком случае, имели место до лета 1923 г., после какого срока и до момента сдачи дел редакции З<аписок> В<осточного> О<бщества> никаких изменений того характера, какой предполагает текст Лурье, за исключением буквенных поправок, Струве не делал. Текст же, напечатанный в I томе Записок, не отличается от сохранившегося в моем старом контрольном экземпляре».

Я думаю, что результат столь любезно представленной мне справки проф<ессора> И. А. Орбели дает мне право утверждать, что я не мог изменить конец моей статьи после заслушания летом 1923 г. доклада С. Я. Эту справку мог получить, конечно, и С. Я. Но он не обращался за ней к проф<ессору> И. А. Орбели и решился обвинить без какого-либо доказательства своего товарища в похищении чужой мысли. Ведь нельзя же назвать доказательством «критику текста» моей статьи, основанную притом на сплошном недоразумении, чтобы не сказать больше. К выявлению этого недоразумения я теперь и приступлю.

С.Я. устанавливает, как мы видели выше, что финал моей статьи об «Эрмитажном папирусе», где я вкратце изложил его теорию, не находится решительно ни в какой связи с предыдущей частью, так как во всей моей статье «не содержится ни одного довода в пользу связи Эрмитажного папируса с мифом о Горе». Из этого С.Я. и делает вывод, что финал статьи прибавлен, очевидно, позднее уже под влиянием его доклада. Мой обвинитель, по-видимому, применил метод внутренней критики, который разлагает исследуемый текст на его составные элементы путем установления внутреннего противоречия в отдельных его частях. Но этот метод может дать положительные результаты лишь при наличии добросовестности и внимательности со стороны исследователя [536]. Добросовестность или [537] внимательность С.Я. к исследуемому им тексту моей статьи станут явными, если я перескажу и отчасти процитирую стр<аницу> 226-ую I тома Записок, на которую он ссылается.

[436] Крих 2013: 89–115

[437] Дьяконов 1995: 262, 275, 277–279, 342.

[438] Большаков 2000: 49, 52.

[439] СПбФ АРАН. Фонд 957.

[440] См. о его биографии и научном наследии: Скифский роман 1997[; Парфянский выстрел 2003].

[441] Скифский роман 1997: 65.

[442] Скифский роман 1997: 53; Фролов 1999: 175–205, 263–281.

[443] Фролов 1999: 337, 344–347.

[444] Фролов 1999: 356–357, 364–366.

[445] Выдающийся русский востоковед… 1987: 246–250.

[446] Большаков 2000: 41.

[447] Описка: sz вместо ß в Schloßstr<aße>.

[448] Видимо, письмо датировано по «новому стилю», актуальному для находившегося в Германии Струве. Его стажировка началась 12 апреля 1914 г.: Выдающийся русский востоковед… 1987: 244.

[449] В тексте повторено «мне».

[450] Научные интересы Эд. Мейера, помимо теоретических проблем, включали историю древнего Египта, что также было важно для Струве. В письме В. С. Голенищеву от 4 мая 1914 г. Струве сообщает о визите к Мейеру 14 апреля 1914 г., на третий день по приезде в Берлин, и о его интересе к работам Голенищева: Выдающийся русский востоковед… 1987: 244. О контактах Мейера и Ростовцева до Первой мировой войны см.: Функ 1996: 199. Ряд материалов их переписки находятся в фонде Ростовцева в РГИА.

[451] Вильгельм Шубарт (1873–1960) – немецкий филолог-классик, один из основоположников научной папирологии.

[452] Пауль Мартин Мейер (1865–1935) – немецкий антиковед, специалист по юридической папирологии.

[453] Во время III Международного конгресса историков в Лондоне в 1913 г. М. И. Ростовцев был избран главой Международного координационного комитета будущего IV конгресса в Санкт-Петербурге, не состоявшегося из-за войны и революции в России: Скифский роман 1997: 67.

[454] Адольф Эрман (1854–1937) – немецкий египтолог, основоположник т. н. «берлинской школы» древнеегипетской филологии.

[455] Ср. цитировавшееся письмо Струве Голенищеву и письмо последнего А. Х. Гардинеру от июля 1914 г.: Выдающийся русский востоковед… 1987: 246, 251.

[456] Здесь и далее слово «новое» в обозначении периода египетской истории ошибочно написано со строчной буквы.

[457] Струве неточен: тексты, лексика которых легла в основу берлинского «Словаря египетского языка» под редакцией А. Эрмана и Х. Грапова, были для этой цели не изданы, а расписаны на карточках, которые затем литографировались.

[458] Ульрих Вилькен (1862–1944) – немецкий антиковед, крупнейший папиролог. Речь о пособии: Mitteis, Wilcken 1912.

[459] См. Ладынин 2016в.

[460] Египетские язык и особая система письма I тыс. до н. э. – начала н. э.

[461] Ханс Драгендорф (1870–1941) – археолог, специалист по античной керамике и древностям германских провинций Римской империи. Родившись в Дерпте, владел русским языком и мог читать русскоязычные работы Ростовцева в оригинале. Речь идет о докладе Драгендорфа в Археологическом обществе о труде «Античная декоративная живопись на юге России» (1913–1914), за который Ростовцев был избран членом-корреспондентом Берлинской академии наук: Функ 1996: 200, 206.

[462] Опубликовано: Ладынин 2021в.

[463] Копржива-Лурье 1987: 113–114.

[464] Копржива-Лурье 1987: 102.

[465] Копржива-Лурье 1987: 114–116; ср. Крих 2016а.

[466] Копржива-Лурье 1987: 142.

[467] Копржива-Лурье 1987: 193. Стенограмма заседания сектора истории древнего мира Ленинградского отделения Института истории АН СССР показывает, что В. В. Струве – один из самых влиятельных его участников – говорил о труде С. Я. Лурье как о «неудачной книге» крупного ученого, которая заслуживала бы переиздания в исправленном виде (Скворцов, Мировщикова 2019: 462–466). Аналогичное предложение внес учитель С. Я. Лурье академик И. И. Толстой (Копржива-Лурье 1987: 193; ср. Скворцов, Мировщикова 2019: 475). Я. С. Лурье объясняет сравнительно мягкую оценку обсуждавшейся книги со стороны В. В. Струве тем, что он сам числился ее ответственным редактором, однако в условиях идеологической кампании, жертвой которой был Лурье, лестное для него выступление Струве могло создать тому не меньшие проблемы, чем эта формальная роль.

[468] Копржива-Лурье 1987: 224.

[469] Копржива-Лурье 1987: 117.

[470] Документы об избрании С. А. Жебелёва в АН СССР в 1927 г. не оставляют сомнений, что реальными противниками этого были более влиятельные, чем В. В. Струве, ученые (Ананьев, Бухарин 2019); правда, известно противодействие со стороны В. В. Струве избранию С. А. Жебелёва в Haучнo-иccлeдoвaтeльcкий инcтитут cpaвнитeльнoй иcтopии литepaтуp и языкoв Зaпaдa и Bocтoкa при Ленинградском университете в 1924 г. (Ананьев, Бухарин 2019: 18–19; Бухарин 2019: 1443–1444). Трудно согласиться с предположением М. Д. Бухарина (очевидно, также ориентировавшегося на воспоминания С. Я. Лурье), что именно дело избрания в академики Жебелёва повлияло на начало конфликта между историками: оно высказано применительно к началу 1925 г., когда «идея выдвижения Жебелёва в академики уже витала в воздухе» (Бухарин 2019: 1446), однако сам этот конфликт явно начался раньше (см. далее).

[471] Копржива-Лурье 1987: 113.

[472] См., например: Дьяконов 1995: 262–263 и далее; Формозов 2006: 163–166.

[473] Санкт-Петербургский филиал Архива РАН. Ф. 957.

[474] Стеблин-Каменский 2003: 478–481.

[475] Копржива-Лурье 1987: 10; Скворцов, Мировщикова 2019: 463.

[476] Ладынин 2020в: 43–44 [см. Статью 5 в настоящем издании]; 2020б.

[477] Ильин-Томич, Сафронов 2010: 4–5; Ильин-Томич 2016.

[478] Речение Ипувера 1935: 5.

[479] Бухарин 2019: 1450–1451.

[480] Бухарин 2019: 1444, 1456.

[481] Ильин-Томич 2016: 37.

[482] Бухарин, Ананьев 2018: 980–981.

[483] Цит. по: Выдающийся русский востоковед… 1987: 307. Речь о Наталье Давыдовне Флиттнер (1879–1957) – египтологе и ассириологе, ученице Б. А. Тураева, многолетнем сотруднике Эрмитажа (Милибанд 2008: кн. 2, 550–551), и, видимо, о египтологе и археологе Алексее Викторовиче Шмидте (1894–1935), в 1918–1924 гг., как до сих пор было известно, работавшем в Перми (Богословский 1968). Возможно, при занятии Перми войсками А. В. Колчака в декабре 1918 – июне 1919 гг. он оказался в Петрограде и работал в Эрмитаже. Письмо Б. А. Тураева известно только в цитате Т. Н. Бороздиной-Козьминой в ее статье; ее личный архив, включавший, очевидно, и переписку, был передан после ее смерти в один из архивов Подмосковья, но куда именно, неизвестно (благодарим за эту информацию Е. А. Анохину).

[484] Ладынин 2020в: 43, прим. 1; 2020б: 1276, прим. 17.

[485] После конфликтного ухода В. В. Струве в 1933 г. из Эрмитажа (Дьяконов 1995: 418, 420) он мог и не иметь желания связывать с ним первый шаг в разработке одной из главных своих гипотез. Кроме того, выступление на научном семинаре в Эрмитаже выглядит, безусловно, более камерно, чем публичный доклад «в зале Дервиз».

[486] Ильин-Томич, Сафронов 2010: 4–5; Ильин-Томич 2016: 39.

[487] Enmarch 2008: 19.

[488] Gardiner 1909: 111–112.

[489] Gardiner 1909: VI.

[490] См. библиографию в: Enmarch 2008: 269.

[491] Gardiner 1909: 18.

[492] Тураев 1935: т. 1, 236.

[493] Тураев 1920: 71.

[494] Данное чтение (Nfr-rxw) было предложено А. Х. Гардинером (Gardiner 1914: 102, n. 7) и затем убедительно скорректировано (Nfr.ti) Ж. Познером (Posener 1951: 177 ff.). Мы благодарны А. Е. Демидчику за библиографический совет по этому вопросу.

[495] Тураев 1922: 70–73.

[496] Бухарин 2019: 1450.

[497] Я. С. Лурье наводит на противоположную мысль, утверждая, что «концепцию Тураева усвоил и его ученик В. В. Струве» (Копржива-Лурье 1987: 102).

[498] Можно было бы допустить, что мнение К. Зетэ – одного из столпов почитаемой Б. А. Тураевым берлинской школы египтологии – было для него более весомо, чем мнение более молодого ученого А. Х. Гардинера; однако нельзя исключить, что у него были к этому и свои, неизвестные нам основания.

[499] Erman 1912; 1919; Ильин-Томич 2016: 38. В. В. Струве говорит, что познакомился со статьей А. Эрмана 1919 г., «когда мы стали получать заграничную литературу…» (Бухарин 2019: 1451), то есть явно в начале 1920-х гг., уже после выдвижения им своей гипотезы. Неясно, однако, не был ли он знаком со статьей А. Эрмана 1912 г.

[500] Согласно ответу В. В. Струве на доклад С. Я. Лурье, первый вариант его работы о «египетском социальном перевороте», учитывавший материал как «Речения Ипувера», так и «Пророчества Неферти», был готов в 1917 г.; в дальнейшем же он не смог его опубликовать, но сослался на него в двух статьях (Бухарин 2019: 1450–1451, 1456). Однако указанные им публикации не содержат ссылок на уже имеющуюся рукопись такой работы, а лишь анонсируют намерение ее опубликовать («Об этом папирусе я издам в ближайшем будущем специальную монографию» (Струве 1919: 26, прим. 3); «Об этом папирусе я буду говорить в одной из своих ближайших статей “Социальная революция в древнем Египте”» (Струве 1925: 26, прим. 3)). Вплоть до издания перевода «Речения Ипувера» в 1935 г. отдельной брошюрой (Речение Ипувера 1935) В. В. Струве не посвятил ему ни одной специальной публикации.

[501] Струве 1925.

[502] См. Струве 1927: 405; а также публикуемый далее документ.

[503] Ладынин 2020в: 43–44.

[504] Gardiner 1914.

[505] Струве 1925: 210–217.

[506] Meyer 1913: 266 (§ 280). В. В. Струве был исключительно высокого мнения об Эд. Мейере, с которым общался во время стажировки в Берлине в 1914 г. (Пиотровский 1995: 43; см. Выдающийся русский востоковед… 1987: 244) [см. Статью 7 настоящего издания], причем своего рода «соревнование» с Мейером, стремление опровергнуть его суждения присутствует и в теоретических выкладках Струве по поводу концепции рабовладения на древнем Востоке (см., например: План работы В. В. Струве на 1933 год в ГАИМК // Рукописный отдел Научного архива Института истории материальной культуры РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1933). Д. 34. Л. 14–16 [теперь опубликовано: Ладынин 2022б]). В дальнейшем отождествление Амени с Аменемхетом I было обосновано крупнейшим французским египтологом Ж. Познером (Posener 1956: 45–59), и оно с наибольшей вероятностью соответствует действительности.

[507] Струве 1925: 225–226.

[508] Струве 1925: 223–224.

[509] Струве 1925: 220–221; ср. Posener 1956: 48.

[510] Струве 1925: 221–223.

[511] Берлев 1972: 80, 85, 124–125.

[512] Posener 1956.

[513] Luria 1929; см. Enmarch 2008: 5–7; Ильин-Томич 2016: 41. В этом они опять же не вполне правы, так как, по замечанию В. В. Струве, данная позиция восходит к труду французского египтолога Р. Вайля (Weill 1918; см. Речение Ипувера 1935: 5); о критике С. Я. Лурье со стороны Струве в связи с его ориентацией на этот труд см. Бухарин 2019: 1450; Ладынин 2020б: 1284.

[514] Ладынин 2020б: 1279–1285.

[515] Ладынин 2020б: 1278–1279; Бухарин 2019: 1447.

[516] Не зная древнеегипетского языка, Лурье работал с ними в переводах.

[517] См. Бухарин 2019.

[518] Ладынин 2020б: 1276–1277.

[519] Бухарин 2019: 1452.

[520] Лурье 1926б: 22–23.

[521] Лурье 1926б: 34.

[522] Erman 1919: 813.

[523] Копржива-Лурье 1987: 68, 71–72.

[524] Уместно обратить внимание в связи с этим на мнение И. А. Левинской, согласно которому нетипичный своей резкостью выпад Э.(И.) Бикермана против книги С. Я. Лурье «Антисемитизм в древнем мире» мог быть вызван именно неприятием со стороны участника Белого движения пацифистских и революционных убеждений С. Я. Лурье: Левинская 2018: 85–109.

[525] СПбФ АРАН. Ф. 909. Оп. 5. Д. 64. Л. 2–7.

[526] Лурье 1926б: 37–38.

[527] Кинжалов 2012: 84.

[528] Струве 1927.

[529] СПбФ АРАН. Ф. 909. Оп. 5. Д. 64. Л. 2–5.

[530] Там же. Л. 6–7.

[531] Данные документы обнаружены нами в ходе работы по научному проекту РНФ 18–18–00367. Мы благодарим П. Д. Скоробогатову за помощь в наборе текста.

[532] В левом верхнем углу Л. 2 помета синим карандашом «Сохранить» (вероятно, сделана И. А. Орбели).

[533] Здесь и далее речь о pErm. 1116B recto с текстом «Пророчества Неферти».

[534] См. Струве 1925: 226 и публикуемый документ далее.

[535] Издание XXVI тома «Записок Восточного отделения Русского Археологического общества» (ЗВОРАО) началось в 1921 г. под руководством И. А. Орбели и далее неоднократно прерывалось из-за отсутствия средств. После ликвидации научного общества в 1924 г. собранный материал было решено издать как I том «Записок Коллегии востоковедов при Азиатском музее Российской АН» (в итоге – АН СССР) (Бартольд 1925). Внизу первой страницы статьи В. В. Струве действительно имеется типографская пометка «Записки Вост<очного> отд<еления> Русск<ого> Археол<огического> Общ<ества>. Т. XXVI» (Струве 1925: 209).

[536] Вставлено «внимательности со стороны исследователя» вместо «внимания исследователя».

[537] Вписано вместо «же и».