Очерки по истории советской науки о древнем мире: читать начало книги онлайн

Прежде чем перейти к разговору о трудах Б. А. Тураева, стоит сказать несколько слов о его современнике Р. Ю. Виппере, отчасти преодолевшем эти недостатки в восприятии древневосточного мира. Специалист по раннему Новому времени и профессор всеобщей истории в Московском университете, Виппер в начале ХХ в. публикует ряд своих лекционных курсов по истории древности. К этим публикациям относится и небольшая книга «Древний Восток и эгейская культура» [94] (которую, кстати, сам Тураев принял довольно негативно, как учебник, «грешащий модернизацией в своем изложении социальных и экономических отношений» [95]). Принципиально важно, однако, соединение в этой книге материала по цивилизациям Ближнего Востока (без Ирана) и по вновь открытым археологами цивилизациям Крита и ахейской Греции. Виппер проводит мысль об их типологическом сходстве, объяснимом в том числе и давними контактами между ними: «Объединение античного (т. е. в данном контексте древнего. – И. Л.) мира в хозяйственном, религиозном и международно-политическом отношении совершилось вовсе не около времени нашей эры в результате походов Александра Македонского и римских императоров, а по крайней мере за 2 или 3 тысячелетия до Р.Х.» [96] Очевидно, столь чрезмерные суждения и должны были вызвать неприятие Тураева, однако принципиально иное: в пособии Виппера проявилась тенденция к определенному пополнению понятия «древний Восток», правда, пока за счет не его собственного расширения, а сопоставления со вновь открытыми близкими ему цивилизациями.

Что же касается понятия «древний Восток» в трудах Б. А. Тураева [97], то в его формировании целесообразно выделить два достаточно несхожих этапа. Первый из них представлен уже упомянутой статьей в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона», автору которой в момент ее публикации было всего 25 лет. Позиция Тураева в этой статье сильно зависима от текущего состояния западной науки: из нее он усвоил не только жесткую ограниченность понятия «древний Восток», но и представление о преобладании в его культуре «хамитских и семитских народов» [98]. Интересна и довольно оригинальна периодизация истории древнего Востока, которой придерживался Тураев [99]: рубежом между ее первым периодом полной изоляции культур Египта, Сирии и Месопотамии и началом их интеграции, составляющим содержание второго периода, ему представлялся поход на Запад эламита Кедорлаомера (очевидно, передача эламского имени Кудур-Лагамар [100]), современника и союзника вавилонского царя «Амрафела» (его Тураев, как и многие другие, отождествляет с Хаммурапи, время которого наука того времени относила к финалу III тыс. до н. э.). Далее Тураев выделяет период преобладания Ассирии (с XII в. до н. э.) и Нововавилонского царства и период качественно новой интеграции Ближнего и Среднего Востока под властью Ахеменидов (с 546 г. до н. э.); финалом истории древнего Востока он считает начало эллинизма, не соглашаясь в этом вопросе с Эд. Мейером [101]. Государства Востока молодой ученый считал внутренне непрочными по причине как «придворных интриг», переворотов и смут, так и «постоянной внешней опасности со стороны блуждающих племен» [102]. Если первый фактор он явно переоценивает, то второй – фактор этнических миграций – обозначен им, пожалуй, четче, чем в мировой науке этого времени. Вместе с тем Тураев указывает на «живучесть восточных культур», в частности, «хамитской культуры Египта», которая «сохранила свои основные элементы во времена господства эллинизма, воздействуя, в свою очередь, и на него, и на весь западный мир во все время Римской империи». Культуры Востока, пришедшие к синтезу в условиях «Персидской монархии», «будучи переработаны эллинизмом, а затем вышедшим из его среды христианством», и «послужили основанием византийской культуры, имевшей такое глубокое влияние на Западную Европу и особенно на Россию» [103]. Примечательно, что социально-экономический фактор в истории древнего Востока в этой статье Тураева не намечен (впрочем, работам Мейера по экономике древности еще только предстояло появиться), а фактор политической эволюции выделен скорее косвенно, в логике предложенной Тураевым периодизации.

Второй этап в разработке Б. А. Тураевым понятия «древний Восток» связан уже с изданием его университетского курса, вышедшим впервые в 1911–1912 гг., выдержавшим два переиздания еще до революции и удостоенным золотой медали Русского археологического общества [104]. Название «История древнего Востока» оказывается для этого учебного пособия, превратившегося в фундаментальный труд, исконным: хотя термин Масперо «классический Восток» Тураев считает удачным [105], но сам его практически не использует, и его актуализация В. В. Струве и Н. Д. Флиттнер в переиздании первой части труда Тураева в 1924 г. связана скорее с поиском для издания эффектного названия. Наиболее принципиальным изменением в позиции Тураева по сравнению с его статьей 1892 г. представляется отказ от «замыкания» понятия «древний Восток» на традиционно связанный с ним культурно-исторический круг. С одной стороны, Тураев как будто не выходит за его рамки, определяя во введении к своему труду территориальные пределы этого понятия: «…географический район, подлежащий нашему историческому изучению, простирается от Кавказского хребта и Средней Азии до Персидского залива, Южной Аравии, страны африканских озер, от рубежа Ирана и Индии до Геракловых столпов» [106]. Однако, с другой стороны, в том же обширном абзаце введения Тураев формулирует ряд вопросов, показывающих относительность этих границ: «…история Древнего Востока начинает превращаться в древний период истории средиземноморской культурной области. Но можно пойти еще дальше и предложить вопрос, в каком отношении к “Древнему Востоку” находятся те области, которые являются “Востоком” для нас и которые также обладают древней цивилизацией? Можем ли мы назвать этот древний период истории средиземноморской культурной области древневосточным по месту происхождения цивилизации, и если да, то в каком смысле? Имели ли Древний и Дальний Восток общий корень культуры, или их цивилизации возникли независимо и потекли по параллельным руслам? Наука пока не дает ответа на этот вопрос. Китайская и вавилонская, даже древне-американская культуры имеют немало аналогий; посредственные сношения между ними могли существовать, но сведения об этом еще слишком несовершенны» [107].

Последние слова этого пассажа с позиций сегодняшнего дня могут показаться захватывающими область псевдонауки, но в начале ХХ в. дело обстояло иначе. Действительно, было трудно предугадать, какие перспективы могут обозначить перед исследователями новые достижения археологии и дешифровок письменностей. Закономерно, что в издании труда Тураева 1935 г. именно этот пассаж сопровождается редакторским добавлением о «последних раскопках древнейших культур Индии и Китая», т. е. об открытии памятников Хараппы и Мохенджо Даро и Шан-Инь, а также о связях индской цивилизации с Месопотамией [108]. Однако прежде всего суждение Тураева важно в принципиальном плане, как признание самой возможности сопоставления культур Ближнего и Среднего Востока с другими ранними цивилизациями и даже выявления глубинных связей между ними, по крайней мере, в пределах ареала «Востока» в широком смысле этого слова: по сути дела, тем самым открывается путь к пополнению и расширению самого понятия «древний Восток». Думается, что у данной эволюции взглядов Тураева имеется по крайней мере две предпосылки. Во-первых, на него не могли не произвести впечатления археологические открытия начала ХХ в. на Крите и в Малой Азии, которые сразу существенно расширили культурно-исторический круг «древнего Востока» в привычном смысле этого термина. Во-вторых, в труде Тураева не раз проявилась его непримиримость по отношению к теории панвавилонизма, объяснявшей сходные черты во многих цивилизациях древности, в том числе за пределами Ближнего и Среднего Востока, иррадиацией культуры из Месопотамии [109]. Объяснение сторонниками панвавилонизма этих схождений могло быть несостоятельным, однако сами по себе они могли указывать на наличие глубинных связей между разными регионами и побуждали задумываться об их природе [110]. Во всяком случае, по словам Тураева, «и в прошлом столетии на обособленности древневосточных цивилизаций едва ли можно было настаивать», а «в настоящее время новые открытия ее совершенно опровергли», причем свидетельства такого рода имеются и «для самых первобытных времен истории культурного человечества» [111].

Данная позиция Тураева сочетается с его отказом от многих клише, повлиявших, как мы видели, на его современника Кареева. Древневосточное общество кажется ему достаточно динамичным и разносторонне развитым: как говорит Тураев, «едва ли может идти речь об общих характеристиках культур (напр., о пресловутых: неподвижности, теократизме, деспотизме и т. п.), имевших историю в несколько тысячелетий, прошедших несомненно различные стадии развития и притом принадлежащих народам самых различных рас» [112]. В периодизации истории древнего Востока в своем труде Тураев в целом придерживается схемы, предложенной им еще в энциклопедической статье, правда, смещая рубеж между первым и вторым периодами с эпохи библейского Кедорлаомера к началу экспансии Египта Нового царства (см., соответственно, разделы первого тома его труда «Сеннаар и Египет» и «Египетское преобладание»). При этом Тураев весьма определенно обозначает место древнего Востока во всемирной истории в целом: для него это «история цивилизаций, генетически предшествовавших эллинству и христианству» [113]. В какой-то мере такое определение совпадает с мнением И. Дройзена, считавшего «космополитическую цивилизацию» эллинизма своего рода этапом перехода от варварства восточных народов к этическим религиям [114]. Однако для Тураева эта линия преемственности более нюансирована: он, разумеется, не считает культуру древнего Востока примитивной и, кроме того, полагает, что она продолжает сохраняться долгое время уже в условиях эллинизма и христианизации. Включение им во второй том его труда глав о странах Востока в эпоху эллинизма (прежде всего о Египте), а также о сасанидском Иране показывает, что он видел возможности не только к территориальному, но и к хронологическому расширению понятия «древний Восток».

Восприятие древнего Востока как явления и этапа прежде всего в культурно-религиозном развитии человечества хорошо согласуется с собственной глубокой религиозностью Тураева и с его достаточно сложным отношением к определению социально-экономической природы восточных обществ, предложенному Мейером. С одной стороны, он признавал крупным достижением саму «возможность заняться экономической стороной жизни древневосточных народов, их политикой и государственностью» [115] и в некоторых случаях называет древневосточные общества феодальными; с другой стороны, как и Кареев, он не находит в них институтов, которые позволили бы говорить о феодализме в точном (прежде всего политическом) смысле слова. Так, приводя определения древнеегипетского общества на конкретных этапах его развития как феодального, которые присутствуют в мировой науке, Тураев одновременно высказывает скепсис в связи с тем, что привилегии храмам Египта в конце Древнего царства можно назвать в точности иммунитетом и не находит в Египте Среднего царства феодальной иерархии [116]; примечательно, что в трехтомном труде Масперо ему не нравится «слишком догматический тон» [117]. Очевидно, что в обществах древнего Востока ученый стремится увидеть их собственные явления, а не абстрактные дефиниции [118], хотя к авторам таких дефиниций он по преимуществу относится с подобающим, по его мнению, почтением.

После смерти Б. А. Тураева отношение к нему и его научному наследию в советской науке 1920–1930-х годов оказывается неоднозначным. Пытаясь переиздать его главный труд в 1924 г., В. В. Струве и Н. Д. Флиттнер явно стараются представить Тураева частью того лучшего, что должна взять из дореволюционного опыта новая советская наука. Характерно, что во введении и в редакторских дополнениях к этому переизданию теоретические взгляды Тураева никак не обсуждаются и не оцениваются [119], а идеологически (вернее, ситуационно) мотивированными оказываются лишь неумеренные похвалы деятельности Н. Я. Марра как создателя новой лингвистической теории и руководителя ряда научных структур [120]. В то же время в журналах, представлявших марксистскую науку, вплоть до середины 1930-х годов обнаруживаются выпады против Тураева прежде всего в связи с его религиозными убеждениями и местом, отведенном в его труде Ветхому Завету [121].

Примечательно, что в 1920-е годы официальным вузовским учебником по истории древнего Востока становится дореволюционный лекционный курс казанского профессора М. М. Хвостова, переизданный с обширными редакторскими дополнениями Г. М. Пригоровского в 1927 г.: древний Восток в нем сведен, по сути дела, к Египту и Месопотамии, а его теоретической основой является «циклистская» концепция Мейера в гораздо более экстремистском «изводе», чем в ее частичном принятии Тураевым [122]. Само по себе это не очень удивляет: в 1920-е годы советская наука была довольно эклектична, и зарубежные концепции были в ней ко двору при наличии в них социально-экономической интенции [123]. Однако с начала 1930-х годов злободневным стало вписывание всех разделов всемирной истории, включая древность, в «правильные» марксистские категории, причем в рамках концепции, в которой исторический процесс не имел бы локальной специфики, а подчинялся универсальным базовым законам, был поступательным и не допускал бы возвратных, регрессивных движений [124]. К тому же к середине 1930-х годов формируется и «запрос» на определенную респектабельность науки, в которой марксистские категории не должны были вытеснять фундаментальные академические понятия. Именно в этой ситуации ученик Тураева В. В. Струве формулирует свою концепцию рабовладельческого способа производства на древнем Востоке, предполагающую также и некое новое определение самого этого понятия [125].

Струве никогда не скрывал положительного отношения к Тураеву и его трудам, но в 1930-е годы еще раз обозначил его в небольшой статье «Советская наука о древнем Востоке в период 1917–1932 гг.» [126] и в написанном совместно с И. Л. Снегиревым редакторском предисловии к изданию (характерным образом превосходному в полиграфическом отношении!) труда Тураева 1935 г.[127] В обеих публикациях Тураев отделен от собственно буржуазных ученых (в число которых попадают, кстати, эмигранты М. И. Ростовцев и В. С. Голенищев), а завершение и издание его трудов представлено важнейшей задачей советской науки. Тураевская «История древнего Востока» признается трудом, превосходящим трехтомник Масперо и «соответствующую часть» «Истории древности» Мейера, а к заслугам Тураева отнесено неприятие панвавилонизма. Критика Тураева вовсе отсутствует в статье 1932 г., а в редакторском предисловии она направлена на признание Тураевым феодального характера древневосточных обществ (редакторы не оговаривают довольно условное принятие им такого их определения) [128], позитивную оценку им древневосточных религий (в этом контексте поминается и участие Тураева в Поместном соборе Российской православной церкви) [129], а также приверженность Тураева «так называемой индоевропейской теории буржуазной лингвистики» (т. е. нормальному академическому сравнительно-историческому языкознанию, с делением языков на семьи и группы и постулированием для них праязыков, что отрицало «диалектико-материалистическое учение о языке» Марра) и преувеличение им роли миграций на древнем Востоке. Последние черты научного мировоззрения Тураева были даже охарактеризованы как косвенное проявление «расовой теории» [130]. Специально говорится о том, что труду Тураева свойственно «недопустимое отделение и противопоставление исторического развития древнейших обществ Египта, Вавилонии, Ассирии, Персии и т. д. историческому развитию народов Индии и Китая»: по мнению редакторов, все эти общества представляли собой одну – рабовладельческую – «формацию», а «каких-либо специфических отдельных путей развития обществ Индии и Китая» не было [131]. Равным образом, по этой же причине объявляется ложным и введенный Масперо термин «классический Восток» [132], однако само тураевское понятие «древний Восток», как видно, сохраняется в качестве необычайно значимого и приобретает новое, марксистское содержание.

Последний выпад против Тураева, казалось бы, затушевывает содержавшуюся в его позиции возможность к расширению понятия «древний Восток», о которой мы говорили выше; едва ли, однако, редакторы его труда не сознавали наличия в нем такой возможности и ее значения. Если они не указали на нее прямо, то, вероятно, потому, что Тураев обосновывал ее не принадлежностью древних обществ Востока к раннему этапу рабовладельческой формации, а чертами сходства и глубинными связями между ними. Последний момент в те времена вообще не полагалось акцентировать, объясняя все существенные черты того или иного общества его внутренней, мотивированной социально-экономическими факторами эволюцией [133]: не случайно редакторы переиздания Тураева поругали его за слишком большое внимание к фактору миграций! При этом в середине 1930-х годов аргументированного расширения понятия «древний Восток» на всю восточную ойкумену в трудах Струве все еще не было. В так называемом «кратком курсе» истории древнего Востока, который он издал на основе студенческих конспектов в 1934 г.[134], определения этого понятия нет вовсе: в первой фразе введения скороговоркой констатируется, что данный курс «обнимает собою историю обществ в странах Ближнего Востока (восточная часть Средиземноморья)» [135], а в предисловии к этой книге, написанном А. В. Мишулиным, лишь намечаются перспективы выявления рабства в Индии по «Законам Ману» [136]. Теоретические работы Струве, появившиеся в 1934 г., были построены исключительно на материале Ближнего Востока, и задачи определить понятие «древний Восток» в целом не ставили [137]. Нет такого определения и в посвященном древнему Востоку и написанном в основном Струве первом томе «Истории древнего мира», изданной Государственной академией истории материальной культуры в середине 1930-х годов: собственно, в этом издании опять же нет и разделов по Индии и Китаю [138]. Впервые Струве «осваивает» материал этих регионов, а также дает определение понятию «древний Восток» в учебнике 1941 г., изданном под его именем, хотя, по сути дела, он представлял собой коллективный труд (помимо Струве в работе над ним участвовали Н. А. Шолпо, И. Л. Снегирев, М. А. Коростовцев, Б. Б. Пиотровский, Р. И. Рубинштейн, В. М. Алексеев [139]).

В коротком, всего на пять страниц, введении к этой книге Струве прежде всего дает необычайно тщательное определение территориальных границ древнего Востока, в которые включены Индия и Китай (о непривычности этого материала говорит гиперкорректное написание названий китайских рек – «Хуан-хэ» и «Янцзы-цзян» – и употребление названия «Великий океан» вместо Тихого) [140]. Любопытно, что в этом контексте ученый выстраивает своеобразную иерархию древневосточных стран: «страны, изучение которых продвинуто наукой достаточно далеко благодаря большому количеству памятников»; «более или менее эфемерные государственные образования, которые оставили меньше памятников, но которые в известный период сыграли свою роль»; «многочисленные племена, находившиеся в состоянии варварства, о которых мы узнаем лишь тогда, когда они появляются в связи с другими, более культурными народами» [141]. Предполагающаяся неопределенность сведений о двух последних категориях стран должна была, похоже, оправдать неопределенность и самого понятия «древний Восток». Струве вновь обрушивается на проведенное Масперо терминологическое противопоставление истории Индии и Китая «классическому Востоку», находя в этом термине еще один негативный аспект: «Буржуазные историки интересовались его историей лишь как введением к истории европейских народов» [142] (самоценность истории обществ Востока становится важным мотивом в свете знаменитого «пробуждения Азии» в 1910–1920-е годы и особенно поддержки Советским государством революционного движения в Китае [143]). Введение содержит целый ряд общих для советского марксизма постулатов, подкрепленных цитатами классиков: о закономерностях эволюции «пастушеских племен» эпохи «варварства» («Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса), о классовом характере государства («О государстве» Ленина), об универсальности и особенностях рабовладельческого строя («О диалектическом и историческом материализме» Сталина) [144]. Что же касается особенностей древневосточных обществ, которые в целом признаются рабовладельческими, то Струве ограничивается достаточно общими словами: «Эти особенности заключаются прежде всего в сохранении некоторых черт первобытно-общинного строя, в сохранении сельской общины, сохранении некоторых элементов патриархальных отношений, в несколько замедленном, застойном характере развития общества, в чрезвычайной стойкости общинных форм собственности на землю» (последний тезис подкрепляется цитатой из «Форм, предшествующих капиталистическому производству» Маркса [145]). Именно наличие общины, по словам Струве и в соответствии со ссылками на Маркса и Энгельса, удерживает на Востоке развитие рабства на уровне «домашнего рабства», которое «не проникает во все сферы хозяйственной жизни» [146]. Исподволь и опять же ссылаясь на Энгельса и на Сталина, Струве проводит мысль об особой значимости на древнем Востоке речной ирригации и о более быстром образовании государства в странах речных долин [147]. Наконец, еще одним «извинением» за неконкретность даваемых определений звучит ссылка на неоднородность древневосточных обществ: с одной стороны, их не следует противопоставлять обществам Греции и Рима, но, с другой стороны, «мы не можем говорить о всем древнем Востоке в целом, стирая всякие отличия в истории отдельных стран, как не следует, например, стирать отличия в истории Аттики, Спарты, Беотии, Македонии» [148]. Неконкретность общего определения древнего Востока у Струве усиливается тем, что он не решается ввести в него в качестве общетеоретического положения некоторые свои излюбленные тезисы, сформулированные в теоретических трудах – например, о первоначальной коллективной собственности общины на Востоке не только на землю, но и на рабов [149]. Некоторое наполнение (хотя, безусловно, ложное) понятию «древний Восток» могла бы придать теория Марра с ее тезисом о наличии в развитии человеческого мышления фазы яфетических языков, которые было принято искать у древнейших цивилизаций [150]; однако пик влияния этой теории был пройден со смертью Марра в 1934 г.[151], и Струве прибегал к ее постулатам лишь эпизодически [152].

Совершенно катастрофически в рамках определения Струве обстояло дело с периодизацией истории древнего Востока. Можно сказать, что схему развития рабовладельческих отношений Струве выстроил «во времени» с большей подробностью для древнего Египта и с меньшей – для Месопотамии, однако эти схемы не формировали логики исторического процесса для древнего Востока в целом. В учебнике 1941 г. Струве фиксировал конкретные изменения в технологии или в товарности экономики для отдельных регионов в те или иные эпохи, но не предложил их сквозной по всему древнему Востоку классификации. Даже знаменитое восстание рабов и бедняков в Египте конца Среднего царства, которое он «открыл» [153], в отличие от восстания Спартака в ряде изводов знаменитой концепции «революции рабов» [154], по сути дела, не стало рубежом между большими историческими эпохами: Струве все же не принял на себя ответственности за утверждение, что оно ниспровергло государственность Среднего царства, а роль разделителя между этой эпохой и Новым царством в любом случае принадлежала владычеству гиксосов. Более того, в ряде случаев изложение материала у Струве нивелирует разницу между эпохами: так, в главе своего учебника «Царство Израиля и Иуды» он охотно приводит параллели между практиками библейских пророков и шаманизмом первобытности [155], выявляет в иудаизме черты фетишизма, тотемизма и иных архаических культов [156], сопоставляет мотивы Ветхого завета и мирового фольклора или египетской литературы [157]. Смысл этих манипуляций очевиден: они призваны показать, что в иудаизме «нет ничего особенного», что это никоим образом не вероучение, возвестившее истину, а, как сказал бы булгаковский Берлиоз, одна из восточных религий. Однако тем самым религиозная ситуация I тыс. до н. э. утрачивает свою специфику и «подтягивается» к некоему единому для всего древнего Востока континууму, в который входят и культы III–II тыс. до н. э. Понятно, что применительно к философским системам Индии и Китая I тыс. до н. э. такое «подтягивание» было немыслимо, однако в учебнике Струве (в главах по данным регионам, написанным Шолпо), по сути дела, просто констатируется их возникновение вследствие тех или иных социальных изменений, без каких-либо комментариев в связи с их качественными отличиями от стадиально более ранних мировоззрений [158].

Можно сказать, что понятие «древний Восток» в формулировке В. В. Струве представляло собой в определенной мере шаг назад по сравнению с его формулировкой Б. А. Тураевым: последняя была более действенна как исследовательский конструкт хотя бы потому, что давала более нюансированную и обоснованную периодизацию древневосточной истории. Весьма вероятно, что подозрительность советской науки 1930–1950-х годов к объяснениям исторических явлений, основанных на постулировании межкультурных и межэтнических контактов, а не внутреннего социального развития данного конкретного общества, помешала Струве воспринять важный тезис Тураева о древнем Востоке как системе взаимосвязей, тянущейся за пределы ближне- и средневосточного ареала; напротив, как мы видели, констатация внутреннего своеобразия каждого древневосточного региона помогала Струве затушевывать неконкретность его общих формулировок. «Выигрыш» по сравнению с формулировкой Тураева состоял в том, что в «версии Струве» древневосточная история становилась действительно универсальной фазой в развитии обществ, возникших на определенном этапе, причем ее выделение было обосновано по социально-экономическим критериям.

Тем не менее, хотя слабости «версии Струве» должны были быть заметны, понятие «древний Восток» в его «расширенном» варианте все же удержалось в отечественной науке [159]. На советском этапе ее развития этому содействовали, на наш взгляд, несколько причин. Во-первых, все же сохраняли свой безусловный авторитет труды Тураева, в которых это понятие было впервые в отечественной науке всерьез обосновано. Во-вторых, открытие обществ Хараппы, Шан-Инь и раннего Чжоу создало ситуацию, в которой уже невозможно было сказать, что история Индии и Китая «не может быть названа ни древней, ни средней, ни новой»: эти регионы обрели свою древнейшую историю, и их состояние с середины I тыс. до н. э. теперь было естественно воспринимать как ее продолжение, а не как экспозицию к их средневековью и новому времени. С этой точки зрения «пополнение» понятия «древний Восток» Индией и Китаем, состоявшееся усилиями Струве, выглядело оправданным. Надо думать, достаточно большое значение имела не просто реабилитация после марристских эксцессов, а расцвет в позднесоветское время сравнительно-исторического языкознания и тесно связанных с ним исследований этногенеза (в трудах В. М. Иллича-Свитыча, И. М. Дьяконова, Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова, С. А. Старостина и др.): изучение этнических процессов поздней первобытности и древности убеждало в наличии широких взаимодействий и взаимосвязей между разными регионами Востока, которые предполагал еще Тураев. Наконец, в официальной науке сохранилось представление о том, что каждый крупный этап в истории человечества может быть лишь универсальным и, соответственно, понятие «древний Восток» должно быть максимально широким в территориальном отношении. Одновременно значительная часть ученых питала иллюзии по поводу возможного «непредвзятого» и «недогматичного» прочтения текстов Маркса и Энгельса, относящихся к Востоку, и интерпретации понятия «древний Восток» именно на этой основе (правда, такие иллюзии не просто не оправдались, но и не могли оправдаться) [160].

Уточнение понятия «древний Восток» в науке позднесоветского времени 1960–1980-х годов было, на наш взгляд, достаточно ограниченным и непоследовательным. Статья М. А. Коростовцева «О понятии “древний Восток”», в значительной мере написанная в порядке реакции на дискуссии 1960-х годов об «азиатском способе производства» [161], свела суть дела к нескольким пунктам: в истории древнего Востока важнейшую роль играли цивилизации долин великих рек; древневосточные общества предпочтительно считать раннерабовладельческими, согласно определению Струве, хотя экономически многие зависимые люди в них не были классическими рабами и, кроме того, в них играл большую роль труд свободных общинников, а также собственность общины на землю; наконец, для древнего Востока характерно особое состояние культуры, близкое к первобытности, с отсутствием дифференциации между религией и позитивными знаниями о мире, а также догматизма в религии и идеологии. Последний пункт казался Коростовцеву настолько важным, что в связи с ним он прибег к характерному приему советской полемики: если не можешь найти подходящую цитату у кого-то из «больших» классиков марксизма, ищи ее у классиков «малых». В подкрепление своего тезиса ученый привел высказывание Н. К. Крупской о времени, «…когда “ножниц” между наукой и религией не было» [162]: обоснованный таким образом тезис был по-настоящему важен, поскольку фактически вводил в советскую науку представление о специфичности архаического мировоззрения. Непоследовательность первых двух тезисов (далеко не все цивилизации древнего Востока возникли в речных долинах, а не-рабы все же не могут считаться рабами) была очевидна, скорее всего, и самому Коростовцеву, однако их смысл состоял, по-видимому, в том, чтобы окончательно снять «табу» раннесоветского времени с признания значимости в древних обществах географического фактора и свободной общины (что соответствовало общему направлению развития позднесоветской науки о древности [163]).

Наконец, уже в 1980-е годы И. М. Дьяконов и Г. А. Меликишвили предложили подробные схемы эволюции древневосточных обществ под влиянием экологических и индустрийных факторов, которые, в частности, намечали хорошо обоснованную периодизацию истории древнего Востока и в целом древности. Существенно, что, не разрабатывая специально понятие «древний Восток», Дьяконов ввел в научный оборот территориально более широкое понятие «ранняя древность», позволявшее соединить под ним, по сути дела, все цивилизации медно-каменного и бронзового века, независимо от их локализации [164]. Не менее важно было и определение специфики I тыс. до н. э. («второго периода древней истории») как эпохи, тенденции которой (прежде всего образование так называемых «мировых держав») определяются вступлением человечества в железный век [165]; при этом Дьяконов сделал робкую, но все же заметную попытку обозначить тенденцию этого времени к возникновению этических религий [166]. Меликишвили выделил в истории Ближнего Востока III–I тыс. до н. э. три этапа, для каждого из которых характерен определенный тип хозяйства и уровень товарности экономики [167]. Схемы Дьяконова и Меликишвили были сформулированы как конкурирующие, хотя на самом деле в них есть целый ряд точек соприкосновения, однако прежде всего их особенность состоит в том, что они построены на материале Ближнего Востока. То, что предложенная Дьяконовым схема не предлагает исчерпывающего объяснения историческому развитию Индии и Китая, по крайней мере, на этапе I тыс. до н. э., ученый признавал и сам [168]; и в этом смысле на данном, заключительном этапе развития советской историографии произошел как бы возврат к тураевскому понятию «древний Восток» в его приложении к ближне- и средневосточным обществам [169], – правда, опять с признанием того, что нужно работать над подключением к нему в рамках единой схемы обществ Индии и Китая. При этом во введении к академической «Истории древнего Востока» определение понятии «древний Восток» дается скорее в соответствии с формулировками Коростовцева (главного редактора этого труда) в его статье 1970 г., нежели с построениями Дьяконова (автора огромного блока разделов в этом труде по Месопотамии, Восточному Средиземноморью и Малой Азии и редактора первого тома, посвященного древней Месопотамии) [170]. Важнейшее место в этом тексте отведено тезису Струве о раннерабовладельческом характере древневосточных обществ, а термин «илотия», употреблявшийся Дьяконовым для обозначения формы эксплуатации работников в государственных хозяйствах [171], дан вскользь, со слепой ссылкой на «ряд советских историков» и опять же на Струве, который эпизодически употреблял его в статьях и «в ряде своих научных выступлений» [172].

Изменение приоритетов постсоветской науки прервало работу над схемами эволюции древневосточных обществ, как и академическое обсуждение других теоретических проблем. В этом смысле показательно, что в «третьем томе» академической «Истории древнего Востока», продолжившем это издание уже в постсоветское время (но все равно не завершившем его во всей полноте первоначального замысла [173]), в предисловии, написанном В. А. Якобсоном в весьма свободной форме, с риторическими выпадами против как советского марксизма, так и «концепции» Л. Н. Гумилева и с отступлениями на темы принципов летосчисления в древности и значения термина «цивилизация» [174], задача сколько-нибудь четко определить само понятие «древний Восток» фактически не ставится (заменой такого определения, конечно, не может стать широкая и эмоциональная формулировка: «История древнего Востока есть начало мировой истории…» [175]). Думается, что итог эволюции понятия «древний Восток» в отечественной историографии ХХ в. оказывается двойственным: с одной стороны, в функциональности этого понятия убедили исследовательский опыт и сложившийся в его рамках терминологический узус (так, частью истории древнего Востока вполне признают свою дисциплину отечественные синологи, занимающиеся древнейшим этапом истории Китая); с другой стороны, с максимальной полнотой социально-экономическая специфика древневосточных обществ и периодизация их истории была обозначена для совершенно определенного ареала – Ближнего и Среднего Востока. Задачей будущего, которая, хочется надеяться, будет решена, является как осуществление аналогичной типологизации на материале Южной и Восточной Азии и сопоставление ее результатов с теми, что были получены на ближневосточном материале (в идеале – их соединение «в одной формуле»), так и максимально полное подключение к определению специфики древневосточного общества многочисленных наблюдений над особенностями их культур и закономерностями их эволюции.

3. Понятие эллинизма в советской и постсоветской историографии: стадиальность и закономерность или историческая конкретность и случайность?[176]

Когда в наши дни представление об эллинизме как об этапе в развитии рабовладельческого способа производства, присутствовавшее в отечественной историографии середины ХХ в., связывается однозначно с именем А. Б. Рановича, мало кто вспоминает, что это, в сущности, несправедливо. Отчасти это обусловлено тем, что именно Ранович изложил свое мнение на этот счет с наибольшей подробностью (в том числе, в формате книги, а точнее, введения к ней) [177], отчасти – тем, что именно он обрел по этому вопросу эрудированного и педантичного в лучшем смысле слова оппонента в лице К. К. Зельина [178]. Между тем принципиально сходное понимание сущности эллинизма в отечественной науке 1930–1940-х гг., можно сказать, носилось в воздухе [179]: его отражение можно найти в общих работах и учебных изданиях С. И. Ковалева [180], В. С. Сергеева [181], К. М. Колобовой [182], да и в постановке ряда проблем исследователем Рима А. В. Мишулиным и его прямыми учениками [183]. Особенно примечательно, что сначала в определенной мере примыкал к этой позиции на уровне некоторых формулировок и сам К. К. Зельин [184]. Критиковать такую позицию сравнительно легко: коль скоро эллинизм признается этапом в социально-экономическом развитии античного, т. е., очевидным образом, греческого общества, достаточно предложить стороннику этой позиции дать обоснованный ответ на вопрос, какие именно чисто экономические новации, будь то в формах эксплуатации или в развитии товарно-денежных отношений, принес эллинизм, – притом таким образом, чтобы эти новации не обозначились уже в предшествующий эллинизму век и были результатом внутреннего развития греческого общества, а не его экспансии на Восток и взаимодействия там с местными структурами. Как известно, в работах Рановича такого ответа нет: анализируя одну из данных им в связи с этим общих формулировок [185], К. К. Зельин справедливо заметил, что «с равным правом она может быть приложена к классической или римской эпохе» [186].

Предложенная самим Зельиным антитеза формулировки Рановича («Эллинизм не является этапом в развитии античного рабовладельческого общества, и использование этого термина для обозначения этапа может только запутать и без того сложную проблему этапов развития древних обществ… [187] Эллинизм представляет собой сочетание и взаимодействие эллинских и местных (главным образом, восточных) начал в области экономического строя, социальных и политических отношений, в идеологии и культуре [188]»), как считают отечественные антиковеды, стала если не общепринятой, то, во всяком случае, наиболее распространенной [189]. Стоило бы подумать, почему именно так произошло. Возможно потому, что, строго говоря, отечественная историография не слишком сильна в создании схем, мотивированных не ценностно, а чисто логически, а работы Зельина должны были производить на их читателей впечатление именно логическими построениями [190]. Однако еще в 1982 г. Э. Д. Фролов оценил концепцию Зельина как «отказ от попыток определить эллинизм по существу» (добавив, впрочем, что «время для общего определения эллинизма, очевидно, еще не наступило» [191]), а через некоторое время Г. А. Кошеленко сказал о ней: «Сейчас видны и ее слабые стороны» [192]. Едва ли в 1980-е и в начале 1990-х гг. они стали видны лучше, чем должны были быть видны изначально, поскольку это суждение сопровождалось крайне простым доводом: если эллинизм – это конкретно-историческое явление, состоящее в синтезе греческих и восточных начал, то в чем оно проявилось в Греции и Македонии? Кошеленко подчеркнул, что «ни в социально-экономической, ни в политической структуре этих стран не было никаких признаков сколько-нибудь значительного влияния восточных начал» и, кроме того, «здесь… отсутствует одна из наиболее характерных для эллинистического Востока черт – династийный культ» [193]. Между тем как Греция, так и Македония столь прочно интегрированы в единую систему взаимодействий с монархиями эллинистического Востока, что их невключение в эллинистическую ойкумену было бы очевидным образом неправомерно: как справедливо заметил И. Е. Суриков, отказываться от выражений «эллинистическая Греция», «эллинистическая Македония» никто не собирается [194].

Контраргументы против такого довода при желании тоже можно найти. В качестве них можно, например, использовать факты, свидетельствующие о распространении в Греции и Македонии восточных культов, в эллинистическое время более широком, чем в предшествующую эпоху [195]. Г. А. Кошеленко предвидел такой контраргумент и ответил на него с опережением, что «все-таки это – маргинальное явление греческой культуры» [196]. Возражение уязвимое, поскольку оценка значимости таких явлений достаточно субъективна, а их незначительность не отменяет сам факт их наличия как симптомов эллинистического синтеза. Более веским ответом на такой контраргумент был бы вопрос: можно ли свести специфику эллинистического времени в Греции и Македонии по сравнению с предшествующим периодом лишь к этим элементам греко-восточного синтеза – неважно, значимым или маргинальным? Некоторую зацепку для еще одного контраргумента могла бы дать приведенная нами формулировка К. К. Зельина: «…сочетание и взаимодействие эллинских и местных (главным образом, восточных) начал…». Характерным образом, и следующий за Зельиным О. Л. Габелко называет «реальным показателем существования эллинизма как конкретно-исторического явления в том или ином регионе» не греко-восточный, а «греко-варварский синтез» (курсив цитируемого автора; см. наше прим. 13). Номинально такое словоупотребление позволяло бы принять за симптомы эллинистического синтеза вообще очень широкий круг взаимодействий греческих общества и культуры с самыми разными народами – от македонян до коренных жителей регионов Причерноморья; такие симптомы было бы посильно обнаружить и в тех регионах, где собственно греко-восточного синтеза не было или почти не было. Однако к такому построению, насколько нам известно, не прибегал ни один из сторонников концепции Зельина, что неудивительно. Во-первых, сам ее автор в своих работах все же недвусмысленно связывает понятие эллинистического синтеза именно со взаимодействием греческих и восточных начал: расширительная оговорка в суждении Зельина – «…местных (главным образом, восточных)…» – возможно, призвана добавить понятию эллинизма в ощущении читателя территориального объема [197], но практически лишена сущностного наполнения. Во-вторых, плата за такое расширение понятия эллинистического синтеза была бы неоправданно велика: за ним неизбежно последовал бы вопрос, следует ли в таком случае связывать это явление исключительно с эпохой после Александра, учитывая, что греко-варварское (не греко-восточное!) взаимодействие шло в чрезвычайно широких масштабах по крайней мере с начала Великой колонизации и в ряде случаев порождало явления синтеза.

Интересным и пока неоцененным аспектом советской и постсоветской дискуссии о сущности эллинизма являются построения исследователей, которые усматривают проявления эллинизма в обществах, находящихся за пределами его обыкновенных территориальных и хронологических рамок. Высказывавшиеся в этом плане исследователи, с одной стороны, принимали подход к проблеме эллинизма К. К. Зельина (как минимум, не возражали против него), а с другой стороны, исходили из того, что понятие эллинизма имеет совершенно определенное, по сути, общеизвестное и не требующее обоснования наполнение. Так, Е. М. Штаерман в статье «Эллинизм в Риме» определила характерные черты «классических типов» эллинистических государств как сосуществование крупных царских хозяйств с хозяйствами автономных полисов и с традиционными укладами, а также наличие сакрализованной царской власти, опирающейся на мощную администрацию и ограничивающей полисную автономию. Констатируя, что римско-италийское государство Поздней Республики было основано на совершенно иных принципах и не может считаться эллинистической структурой, она в то же время считала характерной чертой эллинизма распространение определенного типа культуры, которая как раз оказала мощное влияние на Рим, хотя и не изменила традиционного самосознания его элиты [198]. Независимо от Е. М. Штаерман С. Ю. Сапрыкин в одной из своих статей фактически связал понятие эллинизма с теми же двумя моментами – сравнительно равновесным сочетанием в экономике царского и полисного хозяйств и распространением однородной, эллинской в своей основе культуры. Оговорив свою принципиальную приверженность подходу Зельина (см. наше прим. 13), он постарался показать, что эти явления наблюдаются в римском мире уже после 31–30 гг. до н. э.: по его словам, «Этот второй период истории эллинизма можно условно назвать постэллинизмом» [199]. Сапрыкин обратил внимание на то, что вплоть до римского времени «в эллинистических “малых” государствах Восточной Малой Азии и Закавказья преобладали местные, исконно существовавшие там социально-экономические структуры» [200]. Лишь после побед Рима над Армением и Понтом в новых римских провинциях и вассальных царствах начинается «насаждение эллинизма», выражающееся в усилении позиций полисов (в т. ч. при помощи передачи им прежних царских владений и широкого градооснования) [201]. А в Боспорском царстве, сложившемся на основе первоначальной симмахии греческих полисов, трансформация по эллинистической модели в I в. до н. э. выразилась, напротив, в создании царских земель, к которым затем прибавилась крупная собственность на землю «проиранской местной аристократии»; далее эти земельные отношения просуществовали до середины III в. до н. э. [202]

По существу, как С. Ю. Сапрыкин, так и Е. М. Штаерман исходят в своих построениях из того, что эллинизм – это определенная экономическая, политическая и культурная модель, которая включала в себя довольно стандартный набор признаков. Достаточно понятно, почему такое видение эллинизма оформилось именно в их работах: при постановке вопроса о том, присутствует или нет то или иное явление за пределами его общепризнанного ареала, необходимо сначала усвоить, что оно представляет собой в самих этих пределах. Согласно этим исследователям, постулируемая ими модель была сформирована греко-восточным синтезом, начавшимся после завоеваний Александра, но далее к ней могли «подтягиваться» самые разные общества. Штаерман отрицала намерения Цезаря реорганизовать по такой модели римское государство, считая, что «кроме как на распускавшихся его противниками слухах такое предположение ни на чем не основано» [203]; однако сама констатация исследовательницей того, что такие слухи ходили, показывает, что, по ее мнению, наличие данной модели все же римлянами сознавалось. Безусловно, этим исследователям нельзя адресовать упрек в отказе «от попыток определить эллинизм по существу», который Э. Д. Фролов предъявил в свое время К. К. Зельину: если в его концепции понятие эллинистического синтеза было обрисовано широко и аморфно, то у Штаерман и Сапрыкина оно конкретизируется постулированием пресловутой модели, которая порождается в результате данного синтеза. Однако за рамками их построений остался вопрос, который, строго говоря, должен был возникнуть в связи с истоками этой модели: что именно предопределило ее распространение и, соответственно, востребованность прежде всего в греческом мире, для которого важнейшие ее компоненты были изначально чуждыми?

В охарактеризованных нами построениях есть еще один нюанс, который был замечен И. Е. Суриковым в одной из монографий С. Ю. Сапрыкина: под утверждением, что на Боспоре эллинизм наступает позже, чем в Восточном Средиземноморье [204], «прочитывается не высказываемая прямо презумпция, согласно которой эллинизм – именно этап, который рано или поздно должен наступить в рассматриваемом автором регионе». Еще более четко эта «презумпция» проступает в обсуждавшейся нами статье Сапрыкина, которая прямо трактует вопрос о «хронологических границах» эллинизма. Суриков замечает, что такая постановка вопроса противоречит декларируемой Сапрыкиным приверженности концепции Зельина, для которого эллинизм не является этапом вообще и, следовательно, не должен оцениваться с точки зрения хронологических границ [205]. Думается, Суриков не вполне прав в этом, поскольку замеченное нами признание Штаерман и Сапрыкиным в эллинизме определенной модели, по сути дела, модифицирует подход Зельина и возвращает этих ученых к трактовке эллинизма как этапа, только, конечно, не в эволюции рабовладения: для них эллинизм – это этап, на котором данная модель формируется и распространяется. Гораздо более существенно, что замеченная Суриковым презумпция, по сути дела, неискоренима и в построениях самого К. К. Зельина. Говоря об исторической конкретности эллинизма как совокупности явлений греко-восточного взаимодействия, он стремится отвести очевидное возражение, что в таком случае об эллинизме надо говорить еще с VIII в. до н. э.: по его словам, «процесс взаимодействия в эллинистический период происходил в иной исторической обстановке, обусловленной развитием греческих рабовладельческих полисов, Македонии, восточных государств и племен к концу IV в. до н. э.; он протекал в совершенно иных масштабах, отличался иной интенсивностью и характером» [206]. По большому счету, в этом пояснении не вызывает вопросов только упоминание «масштаба»: стоило бы пойти дальше и сказать прямо, что такой масштаб греко-восточного взаимодействия стал возможен лишь после завоеваний Александра. В остальном же это пояснение Зельина напрашивается на контрвопросы: что именно в развитии греческих полисов и Македонии и тем более восточных структур подготовило эллинизм? Чем характер греко-восточного взаимодействия в эпоху эллинизма отличается от его более раннего качества, помимо масштаба? Ответ Зельина на последний вопрос в аспекте, принципиально важном для историка-марксиста, можно найти в другой его формулировке: «Общие условия экономической жизни изменились: возникли новые большие государства, представлявшие собой сложные хозяйственные организмы» [207]. По своему номинальному смыслу эта формулировка может быть отнесена к державе Ахеменидов [208] не с меньшим, а с большим основанием, чем к эллинистическим царствам, если не считать державу Аргеадов, так что ее опять же нужно «договорить до конца»: речь должна идти о таких «больших государствах», в которых появился мощный слой греко-македонского населения [209]. В таком случае мы опять приходим к тому, что такие государства могли возникнуть только после завоеваний Александра. Именно они оказываются столь необходимым условием того, чтобы определение эллинизма, данное Зельиным, «заработало», что, по сути дела, оно и относится только к тому этапу в истории греческого мира и Ближнего и Среднего Востока, который начался со времени Александра. Из сказанного следует, что, во‑первых, приверженцам концепции Зельина (как и ему самому) ни в коей мере не следовало бы сторониться определения эллинизма именно как этапа.

Далее, нельзя не заметить, что понимание эллинизма как эпохи, начавшейся со времени Александра, было свойственно И. Дройзену, предложившему еще в 1833 г. сам термин «эллинизм» [210], и общепринято в мировой науке до сегодняшнего дня [211]. При этом если определение финального рубежа эллинизма дает некий повод для дискуссий (см. о статье С. Ю. Сапрыкина выше и о подходе к этому вопросу Х.-И. Герке в прим. 35), то определение его начала не вызывает особых сомнений: ни один исследователь, независимо от того, как он сам определяет эллинизм, не назовет эллинистическим царем отца Александра Филиппа II. Эллинизм – это, вне сомнения, эпоха «со времени Александра и далее» на уровне своего рода неосмысленного (во всяком случае, в рамках единой концепции) и, безусловно, восходящего к труду Дройзена консенсуса исследователей.

Вернемся теперь к нашему исходному замечанию о том, что этапом в социально-экономической истории древности эллинизм считал не один А. Б. Ранович, и отметим, что оно справедливо не только по отношению к советской науке. Строго говоря, понимание эллинизма как этапа в развитии общества было свойственно уже Дройзену, видевшему, однако, детерминирующий фактор истории не в материальном, а в духовном начале: согласно его концепции, становление в эпоху эллинизма «космополитической цивилизации», основанной на греческом рационализме, было предпосылкой к отказу от язычества и к торжеству этических религий [212]. Однако на рубеже XIX и ХХ вв. необычайно широкой тенденцией стало построение экономических парадигм исторического процесса. Встраивать в такие парадигмы понятие эллинизма, воспринятого как исторический этап, было совершенно естественно; и в 1920–1940-е гг. возможности к этому ярче всего показал вне советской историографии М. И. Ростовцев – последователь циклистской методологии Эдуарда Мейера еще с начала своего научного пути [213] и создатель фундаментальной трехтомной «Социально-экономической истории эллинистического мира» [214].

С. Б. Крих уже говорил о «показном невнимании» Рановича в его книге об эллинизме к труду Ростовцева [215]. Ранович «не сознается», что собранный в этом труде фактический материал играет огромную роль в его собственном исследовании; однако при этом на страницах его книги именно Ростовцев особенно часто упоминается в менее обязывающих контекстах [216] и, кроме того, оказывается субъектом скрытой полемики [217]. Между тем Ранович, как рецензент труда Ростовцева (см. далее), прекрасно знал, что этот ученый сформулировал целостную и динамичную, хотя и не лишенную противоречий концепцию эллинизма как явления социально-экономической истории [218]. Согласно Ростовцеву, экспансия на Восток стала для Греции выходом из постигшего ее в IV в. до н. э. тяжелого кризиса (перенаселения и перепроизводства товаров). Греки и македоняне, мигрировавшие на Восток, преобразовали его общество, придав ему рациональную организацию и динамизм: так, в Египте создается подчиненная государству плановая экономика, в которой возникают условия для предпринимательства тех, кто получал в условное владение большие участки земли [219]. Единство эллинистического мира, в котором греки были инициативным господствующим классом («буржуазией»), придало мощный импульс развитию экономических связей и торговли. В силу этого и греческий и восточный миры в эпоху эллинизма оказываются на новом этапе своего развития: для Востока это переход от застойного натурального хозяйства к интенсивным товарно-денежным отношениям, для Греции – переход самих этих отношений на качественно более высокий уровень.

Общие оценки труда Ростовцева А. Б. Рановичем мы видим в нескольких его работах: в рецензии на этот труд, в двух обобщающих статьях, одна из которых вышла в 1945 г., а другая уже после смерти Рановича, в 1949 г., и, очевидно, готовилась в предыдущие два-три года; наконец, во введении к книге об эллинизме, опубликованной еще позже, в 1950 г. Легко заметить, что суждения Рановича во всех этих публикациях тесно взаимосвязаны и в значительной мере повторяются текстуально. Ранович скорее позитивно оценивает то, что «Ростовцев расходится с большинством буржуазных историков в оценке эллинизма как явления лишь культурно-исторического» и «рассматривает “эллинистический мир”… как единство политическое и экономическое» [220]. Констатируя подробное изучение Ростовцевым социально-экономического материала, Ранович говорит, что Ростовцев «не сумел обнаружить и показать какие-либо закономерности, найти основную линию развития эллинистической экономики», причем «не потому, что… не чувствует потребности в этом» [221]. Напротив, ученый «пытается выделить основные, ведущие “факторы”, осмыслить исторический процесс, показать экономическую базу эллинизма»; однако он «не видит основного, – что развитие обществ определяется развитием производственных отношений… не приемлет учения о социально-экономических формациях», и поэтому его работе свойственно «неумение ввести отдельные явления в систему, усмотреть за разнообразными и противоречивыми факторами связующее их единство и, наоборот, обнаружить специфичность и разновидность в сходных по видимости явлениях» [222]. Разумеется, Ранович останавливается и на модернизаторском подходе Ростовцева, отмечая, что тот «Для характеристики социальных отношений в период эллинизма… применяет термины “буржуазия”, “пролетариат”, “феодалы”, “крепостные”, не задумываясь над спецификой сходных лишь по видимости явлений» [223]. А роль, которую Ростовцев отвел в становлении эллинизма греческому духу, проникшему на Восток, заставляет Рановича сказать, что «Ростовцев… не мог в объяснении роста и упадка эллинистических государств и эллинистической экономики пойти дальше психологических мотивов» [224].

Эти оценки кочуют из одной публикации Рановича в другую, отсутствуя в таких формулировках только в рецензии на труд Ростовцева, что и понятно: там дается весьма подробная и конкретная аннотация его содержания. Вместе с тем любопытно, что одно из суждений в этих публикациях постепенно купируется вплоть до полного исчезновения. В рецензии Ранович с определенным энтузиазмом выделяет два важных тезиса Ростовцева, которые состоят в признании эллинистического мира политическим и экономическим единством и в «характеристике эллинизма как прогрессивного этапа в истории человечества (далее следует цитата. – И. Л.)» [225]. В статьях 1945 и 1949 гг. слова о том, что эллинизм для Ростовцева – «прогрессивный этап в истории античности», имеются, но они гораздо меньше акцентированы [226]. В книге они пропадают вовсе, что явно объясняется стремлением подчеркнуть отсутствие у Ростовцева представления о поступательном развитии общества. Теоретически такую купюру можно было бы объяснить ситуацией 1949–1950 гг., в которой книга Рановича должна была готовиться к печати: сгущение туч в пору кампании по «борьбе с космополитизмом» не располагало к открытому признанию того, что эмигрант и буржуазный ученый может, как и советские историки, видеть в прошлом процесс поступательного и даже прогрессивного развития. Однако эта купюра вполне согласуется и с самими задачами книги Рановича, в которой, понятным образом, его концепция должна была предстать в наиболее нормативном виде. Претензия на создание нормативной марксистской концепции эллинизма совершенно естественно дополнялась стремлением представить дело так, что прогрессивным этапом в истории древности его могут считать только историки-марксисты.

Не менее примечательно и то, что если в рецензии Рановича 1945 г. концепция Ростовцева аннотирована весьма подробно, то последующие публикации практически не дают о ней внятного представления. Куда более подробно Ранович характеризует в них существенные черты концепции У. Тарна, для которого эллинизм был явлением не социально-экономической истории, а в первую очередь культуры [227]. Можно сказать, что именно такому пониманию эллинизма Ранович в своих статьях и в книге придает статус главной (и оспариваемой) альтернативы собственной концепции [228], не удостаивая этого статуса концепцию Ростовцева. В своей рецензии 1945 г. Ранович находит для оценки труда Ростовцева эмоциональные и, думается, искренние (разумеется, в контексте его убеждений) слова: «В рамках этой идеологии Ростовцеву-ученому тесно, он невольно иной раз прорывает их; но он не в силах вырваться из плена буржуазной концепции… …Ростовцев в своей книге отнюдь не ограничивается простым описанием “факторов”, находясь все же под влиянием марксистской литературы, он пытается выделить основное, осмыслить исторический процесс, показать экономическую базу эллинизма» [229]. Такие слова наводят на мысль, что, работая над рецензией (в течение последнего года войны), Ранович хотел представить именно взгляды Ростовцева как дающую повод для возражений, но достойную (фактографически, а в какой-то мере и идейно) альтернативу собственной концепции. Однако в дальнейшем возможность к этому явно отпала [230], и Ростовцев в формулировках Рановича представал лишь эпигоном социально-экономической трактовки эллинизма, не слишком удачливым «вследствие буржуазной ограниченности его творческих установок» [231].

[94] Виппер 1913; 1916 (далее мы используем второе, последнее дореволюционное издание этого пособия).

[95] Тураев 1935: т. 1, 36.

[96] Виппер 1916: 3.

[97] Наследию Б. А. Тураева в 1990-е годы было посвящено два диссертационных исследования (Эль-Алами 1994; Шаров 1999), однако они не затрагивают подробно обсуждаемые нами сюжеты. В эпистемологическом (но, по сути дела, не в историографическом!) аспекте понятие «древний Восток» в трудах Б. А. Тураева и В. В. Струве анализируется в работах А. О. Захарова (Захаров 2008, 2016).

[98] Тураев 1892: 285.

[99] Тураев 1892: 286–287.

[100] Немировский 2001: 196–216.

[101] Тураев 1892: 285. Любопытно, что на этом этапе Эд. Мейер, очевидно, еще не занимает в восприятии Тураева привычного для него позднее первенствующего места: Тураев говорит о том, что первый том его «Истории древности» – «прекрасная книга», и в данном контексте приводит его имя и фамилию правильно (Тураев 1892: 288); однако в контексте определения финальной границы истории древнего Востока он именуется «Мейр», а в контексте его авторства очерка по истории Египта (Meyer 1887) – даже «Ад. Мейер» (Тураев 1892: 288; судя по всему, Тураев вообще воспринял это имя как «Адольф» и в таком случае, возможно, не понял, что автор этого очерка и «Истории древности» – одно лицо).

[102] Тураев 1892: 288.

[103] Тураев 1892: 288.

[104] Тураев 1911–1912; 1913; 1924; 1935 (мы используем последнее полное издание этого труда под редакцией В. В. Струве и И. Л. Снегирева).

[105] Тураев 1935: т. 1, 8.

[106] Тураев 1935: т. 1, 3.

[107] Тураев 1935: т. 1, 2.

[108] Тураев 1935: т. 1, 2.

[109] Тураев 1935: т. 1, 35–36; см. подробно о теории панвавилонизма: Емельянов 2008: 575–579.

[110] См. о значимости фактора межкультурных связей и проблеме диффузии культур в труде Тураева: Эль-Алами 1994: 17–19.

[111] Тураев 1935: т. 1, 6.

[112] Тураев 1935: т. 1, 6.

[113] Тураев 1935: т. 1, 1.

[114] Дройзен 1890–1893: т. 1, 379–382.

[115] Тураев 1935: т. 1, 34.

[116] Тураев 1935: т. 1, 198–199, 203, 218.

[117] Тураев 1935: т. 1, 33.

[118] Стоит обратить внимание на связь Тураева в начале его научного пути с оформившимся вокруг крупнейшего антиковеда В. В. Соколова кругом «фактопоклонников», представители которого крайне негативно воспринимали обобщения, не опирающиеся на строгую интерпретацию источников (см. Томашевич 2001: 318–319).

[119] Тураев 1924: 7–11.

[120] Тураев 1924: 82–84.

[121] Например: Тагиров 1935: 119; Хачатрян 1937: 178–181; особенно обращает на себя высказывание Н. М. Никольского в большом введении к книге А. Б. Рановича против переиздания «курса… реакционного проф. Тураева» (Тураев 1935), явно направленное против его инициатора Струве: Никольский 1937: V.

[122] Хвостов 1927; см. из новейшей литературы: Алмазова 2017: 317–321.

[123] Крих 2013: 74–83.

[124] Ладынин 2016б: 12–13 [см. Статью 1 в настоящем издании]

[125] См. в целом об этой концепции: Крих 2013: 89–115, а также ряд статей этого автора.

[126] Струве 1932б: 28.

[127] Тураев 1935: т. 1, V–XII.

[128] Тураев 1935: т. 1, IX.

[129] Тураев 1935: т. 1, X.

[130] Тураев 1935: т. 1, X.

[131] Тураев 1935: т. 1, VIII.

[132] Тураев 1935: т. 1, IX. См. весьма негативную оценку критики Тураева в этом редакторском предисловии (особенно в связи с приписыванием ему следования «расовой теории») в: Коростовцев 1980: 20–22.

[133] См., в частности, о наиболее ярких симптомах этой тенденции в «новом учении о языке» Марра: Алпатов 2011: 37–41.

[134] См. об этом: Дьяконов 1995: 278.

[135] Струве 1934a: 15.

[136] Струве 1934a: 10–11.

[137] Струве 1934б, в.

[138] История древнего мира 1937.

[139] Струве 1941: 2: расширенное библиографическое описание, указывающее, в частности, что данное издание представляет собой переработку тома по древнему Востоку в «Истории древнего мира», изданной ГАИМК. Напрашивается вопрос, в какой мере на появление этого издания повлияла проходившая одновременно с его подготовкой при участии тех же авторов работа над вторым томом «Всемирной истории», посвященном древнему Востоку (см. Карпюк, Крих 2018: 1028); аргументированный ответ на этот вопрос возможен лишь при обращении к соответствующему архивному материалу (см. рукописи глав данного тома: АРАН. Ф. 1577. Оп. 6. Д. 420–437).

[140] Струве 1941: 3–7.

[141] Струве 1941: 3–4.

[142] Струве 1941: 4.

[143] Мы не считаем нужным касаться сейчас подробно, без сомнения, очень важного вопроса о предпосылках обращения к истории Индии и Китая в политической конъюнктуре конца 1920-х – начала 1930-х годов, конкретно во вмешательстве СССР и Коминтерна в ситуацию в Китае, сначала с опорой как на Гоминьдан, так и на КПК, а затем с поддержкой коммунистов в противостоянии этих сил. Как известно, переворот Чан Кайши и разгром КПК в 1927 г. стал важным поводом для обсуждения (во многом вполне дилетантского) вопроса о том, не следует ли считать события в Китае проявлением совершенно специфических для Востока по сравнению с Европой закономерностей исторического развития в ходе первой дискуссии об «азиатском способе производства»: Крих 2013: 83–89. Нам представляется, однако, что и независимо от любой политической конъюнктуры тезис о невозможности особого «восточного» пути развития и об универсальности основных этапов всемирной истории был бы воспринят советским марксизмом в силу его идеологической интенции (см. наше прим. 49); соответственно, была во многом предопределена и согласующаяся с этим тезисом расширительная трактовка понятия «древний Восток».

[144] Струве 1941: 4–6.

[145] Струве 1941: 6.

[146] Струве 1941: 6–7.

[147] Струве 1941: 5, 7.

[148] Струве 1941: 6.

[149] Струве 1934в: 37; Крих 2013: 105. Коллективная собственность на рабов упоминается лишь вскользь как черта древнейшего классового общества Месопотамии в соответствующей главе: Струве 1941: 67. [См. подробнее Статьи 10 и 11 в настоящем издании.]

[150] Алпатов 2011: 23–31, 39–40; см. о рецепции «яфетической теории» Марра у Струве: Крих 2016а.

[151] Алпатов 2011: 112–142.

[152] См. синопсис апелляций Струве в «Истории древнего Востока» 1941 г. к Марру и его постулатам: Крих 2016а: 61–62.

[153] См. о данном важнейшем в построениях Струве сюжете: Ильин-Томич 2016.

[154] Крих 2013: 124–127; Кириллова 2017: 352–353.

[155] Струве 1941: 291.

[156] Струве 1941: 296.

[157] Струве 1941: 298–299.

[158] Струве 1941: 410–414, 440–443. Можно обратить внимание на особое место буддизма в освещении в учебнике Струве этих сюжетов: согласно определению, подкрепленному цитатой из Энгельса, «возникновение буддизма связано с кризисом рабовладельческого общества, с борьбой против тесных рамок примитивного кастового строя, когда растущие производительные силы настоятельно требовали уже иных производственных отношений. Буддизм отражал этот кризис и вместе с тем отражал безвыходность создавшегося положения, бессильный протест, указывая путь спасения в “самосовершенствовании”, в уходе от жизни» (Струве 1941: 413). Тем самым новизна буддизма по сравнению с архаичными религиями, очевидная в силу его широкой известности, получает объяснение, однако сугубо социологическое.

[159] Стоит заметить, что в первом томе «Всемирной истории» (Всемирная история 1955–1965: т. 1) это понятие не только остается без расшифровки, но и не фигурирует в заголовках частей и глав.

[160] См. Ладынин 2016б: 22–24 с отсылками к литературе.

[161] Коростовцев 1970.

[162] Коростовцев 1970: 15, с отсылкой к: Крупская 1961: 118–120. Десятью годами позже в статье о Б. А. Тураеве Коростовцев в схожем контексте привел слова Маркса (более авторитетные как цитата) о том, что «религия есть самосознание и самочувствование человека, который или еще не обрел себя, или уже снова себя потерял» (Маркс 1955б: 414; Коростовцев 1980: 24: «А человек древневосточного общества – и это вряд ли надо доказывать – еще не обрел себя»).

[163] Ладынин 2016б: 24–28.

[164] Дьяконов, Якобсон 1982: 6 (с определением данного этапа как «эпохи господства раннерабовладельческих отношений», называемой в этом же контексте «ранний период древнего общества»); История древнего мира 1989: т. 1, 31–56 (подробная характеристика основных черт данного периода, обозначение которого «Ранняя древность» вынесено в заголовок тома).

[165] История древнего мира 1989: т. 2, 5–26.

[166] История древнего мира 1989: т. 2, 26 («Лишь кое-где – в предгорьях Гималаев, на границе между оседлыми землями Ирана и полупустынями Средней Азии, в Палестине – идет борьба за внесение этики в общепринятую идеологию»). Пожалуй, непраздным в связи с этим моментом будет вопрос, в какой мере Дьяконов учитывал сформулированную К. Ясперсом концепцию «осевого времени». В своей книге «Пути истории», написанной уже в 1990-е годы (Дьяконов 1995: 741; см. о ней: Крих 2013: 266–277), когда о таких вещах можно было говорить совершенно свободно, Дьяконов уделил этическим мировоззрениям больше внимания, чем в краткой характеристике «второго периода древней истории» в «Истории древнего мира» (Дьяконов 1994: 55–61) и отдельно от их описания отметил, что «они подготовили социально-психологический переворот, послуживший тем механизмом, который в конечном счете привел к концу имперский период древности» (Дьяконов 1994: 64). В характеристике этого «механизма» Дьяконов довольно невнятен: он считает, что «первым диагностическим признаком пятой, средневековой фазы исторического процесса» было «превращение этических норм в догматические и прозелитические», т. е. возникновение догматических религий с церковной организацией (Дьяконов 1994: 69–70), говорит о возникновении на рубеже древности и средневековья «социально-психологического комплекса “несправедливости”» (Дьяконов 1994: 87) и замечает в связи со становлением ислама, что «целью любого массового идеологического движения» было устранение «социально-психологического дискомфорта» (Дьяконов 1994: 100). Как видно, эти замечания не оформлены в последовательную систему, а имя Ясперса в их контексте не упоминается; скорее они отражают собственную позицию Дьяконова, возможно, не до конца оформившуюся и по своему реальному значению, безусловно, историческую, а не философскую или специфически историософскую (с чем, по мнению А. О. Большакова, любезно сообщенному нам, и должно быть связано неупоминание теории Ясперса, скорее всего, известной Дьяконову).

[167] Меликишвили 1985.

[168] История древнего мира 1989: т. 1, 49; т. 2, 20.

[169] Мы благодарны А. О. Большакову за то, что при обсуждении данной статьи он обратил наше внимание на сформулированную уже в постсоветское время позицию В. А. Якобсона о существовании единой ближневосточной (включая Египет), или библейской, цивилизации, черты сходства между отдельными феноменами которой предпочтительно объяснять не заимствованиями, а наличием общих культурных констант: Якобсон 2012.

[170] История древнего Востока 1983: 17–27.

[171] Дьяконов 1973; История древнего мира 1989: т. 1, 45.

[172] История древнего Востока 1983: 21.

[173] В первой части первого тома этого издания был анонсирован обширный план его подготовки в формате трех книг: 1 книга (в двух частях) – «Зарождение классового общества и первые очаги цивилизации» (во введении «От редколлегии» тема этого тома сформулирована именно так, определение «…рабовладельческих цивилизаций» появляется лишь в заголовке тома); 2 книга – о «времени “возникновения и развития ранних древневосточных империй”», т. е. о периоде c XI–X по V–IV вв. до н. э.; 3 книга – о поздних древневосточных империях, начиная с «истории образования и распада империи Александра Македонского» (в двух частях – соответственно, о восточном эллинизме и постэллинизме и о «поздних империях… в Индии, Китае и других странах Востока» (История древнего Востока 1983: 25). Реально были опубликованы в советское время две части 1 книги (История древнего Востока 1983, 1988) и, уже в постсоветское время, 2 книга (несомненно, сильно преобразованная по сравнению с первоначальным замыслом: История древнего Востока 2004).

[174] История древнего Востока 2004: 34–56.

[175] История древнего Востока 2004: 42.

[176] Опубликовано: Ладынин 2018. В настоящем издании публикуется полный вариант данной статьи, сокращенный при редакционной доработке.

[177] Ранович 1950: 10–39 («Изучить эллинизм как историческую эпоху и понять его во всем его своеобразии нельзя без учета того основного факта, что эллинизм – этап в истории античного рабовладельческого общества, что он, следовательно, не представляет какого-то неисповедимого сцепления случайностей, а был исторически необходимым результатом всего предшествующего развития античной Греции с ее специфическими закономерностями рабовладельческого строя жизни» – Ранович 1950: 16; «Рабовладельческое общество в Греции IV в. дошло до предела своего возможного развития и вступило в полосу экономического и политического кризиса, который не мог более быть разрешен в существующих формах общества… Выходом для рабовладельцев могло быть только создание, путем завоевания, более обширного экономического единства, дающего возможность воспроизвести старый процесс развития на более высокой ступени» – Ранович 1950: 23; «…Эллинизм можно расценивать как прогрессивный этап в истории античности, но с существенной оговоркой. В его начальный период были созданы новые формы экономической, политической и духовной жизни… Но изменения, совершившиеся во всех областях жизни в эллинистический период, были недостаточно глубоки, причины, приведшие к кризису эллинских государств, не были преодолены, и эллинизм сам пришел, и довольно быстро, к такому же кризису. Выходом оказалось римское завоевание и переход на новую, еще более высокую ступень» – Ранович 1950: 31); см. также Ранович 1945б; 1949.

[178] Зельин 1950; 1953; 1955.

[179] См. справедливую оценку такого понимания эллинизма как широкой тенденции советской историографии: Фролов 1999: 418–419.

[180] Ковалев 1936: 5–7 (представление об экспансии греков на Восток как о результате «кризиса греческого общества, кризиса рабовладельческой экономики, кризиса полиса», о значении «греческого торгового капитала в колонизации Востока», о широком распространении на эллинистическом Востоке как в городе, так и в деревне рабства, о явлениях IV в. до н. э. в целом как о начале «общего крушения рабовладельческого общества Эгейского района»); 1949: 9 («Эллинизм – это, прежде всего, определенная стадия развития рабовладельческой общественно-экономической формации»; там же С. И. Ковалев выделяет четыре этапа в развитии рабовладельческой формации – древневосточный, греческий, эллинистический и римский; ср. Зельин 1955: 101). В целом о позиции С. И. Ковалева по данной проблеме см.: Крих, Тарасова 2014.

[181] Сергеев 1934: 298 («Все аналогии античных хозяйственных форм с капитализмом отпадают сами собой при признании античной (рабовладельческой) формации как определенного этапа в эволюции человеческого общества. В последующем изложении эллинизм рассматривается как последняя фаза греческого рабовладельческого общества»); ср.: Сергеев 1939: 305; 1948: 399 («В истории средиземноморских народов эллинистические государства представляют определенный этап общественного развития»; примечательно, что в изданиях «Истории древней Греции» 1939 и 1948 гг. определение эллинизма менее социологизировано и более расплывчато).

[182] Колобова, Глускина 1958: 332 («Термин “эллинизм”, по мнению некоторых ученых, обозначает только проникновение греков и греческой культуры на Восток путем основания многочисленных городов и распространения греческих форм эксплуатации местного населения. Советские ученые, обычно, сохраняя этот условный термин, вкладывают в него другое содержание. Они полагают, что со времени завоеваний Александра и особенно после них начинается новый период развития рабовладельческой формации, отличающий его от прежних греческих форм рабовладения и эксплуатации. Этот период характерен органическим сочетанием восточных и греческих форм эксплуатации, с преобладанием восточных форм в эксплуатации земледельческого населения, и греческих – в городах. Кроме того, в отличие от предшествующего времени, города становятся центрами товарного производства и основной опорой эллинистических монархов»). Данная позиция К. М. Колобовой сформировалась, безусловно, существенно раньше публикации этого издания 1958 г. и отразилась, в частности, в ее неопубликованном университетском курсе истории эллинизма (Фролов 1999: 418). См. подробнее: Климов 2008: 583–584.

[183] В докторской диссертации, защищенной при консультации А. В. Мишулина в 1947 г. П. Н. Тарковым, утверждалось, что противоречия между эллинистическими государствами конца III в. до н. э. представляли собой «цепь войн, порожденных кризисом рабовладельческой системы Средиземноморья, искавшей выход из этого кризиса» (Юлкина, Блаватская, Редер 1947: 136).

[184] «Движение к завоеванию Азии было подготовлено всем ходом социальной истории Греции после Пелопонесской войны… Экономическое развитие IV в. создавало силу военных и торговых элементов, искавших поля деятельности на Востоке…Следует выяснить итоги этой истории (IV в. до н. э. – И. Л.) как переходного времени между классической и эллинистической эпохами, как периода подготовки эллинизма. Обыкновенно эллинизм определялся довольно обще, как слияние греческих и восточных элементов. …Необходимо внести в него (в определение эллинизма. – И. Л.) большую четкость, что может быть достигнуто только выяснением реальных основ эллинистической культуры, социально-экономических условий возникновения и развития эллинистического общества. Переход от эллинской к эллинистической эпохе не был лишь сменой господствующих национальностей или процессом “слияния рас”… но являлся перестановкой в социальных отношениях и изменением хозяйственной жизни» (Зельин 1938: 341).

[185] «Временный значительный подъем производительных сил, укрепление позиций рабовладельческого класса, затем новый кризис всей системы, углубление классовых противоречий, и, наконец, утрата политической независимости – таков был исторический неизбежный процесс возникновения и падения эллинистического мира» (Ранович 1950: 231).

[186] Зельин 1955: 101.

[187] Зельин 1955: 100. Обратим внимание, в т. ч. в связи с дальнейшим ходом наших рассуждений, на такой немаловажный нюанс: начиная свое суждение со слов об этапе «в развитии античного рабовладельческого общества», ученый продолжает его, говоря об этапах «развития древних обществ» вообще. Принимая во внимание обычную точность и логическую выверенность построений Зельина, можно сказать, что в таком случае понятия этапов развития рабовладения в древности и этапов древней истории вообще для него тождественны.

[188] Зельин 1955: 104.

[189] Историография античной истории 1980: 362; Кошеленко 1990: 12; Сапрыкин 2008: 215; Габелко 2009: 171; Суриков 2015: 20.

[190] См., например, проведенный К. К. Зельиным опыт упорядочения применения марксистских исследовательских категорий на основе формальной логики: Зельин, Трофимова 1969: 11–33.

[191] Фролов 1982: 17–18.

[192] Кошеленко 1990: 12.

[193] Кошеленко 1990: 13.

[194] Суриков 2015: 22–23.

[195] См., например: Salditt-Trappmann 1970; Grandjean 1975.

[196] Кошеленко 1990: 13.

[197] Ср. «…Принципиально правильными являются возможно более широкие географические рамки истории эллинизма…» (Зельин 1938: 340).

[198] Штаерман 1992.

[199] Сапрыкин 2008: 218. Едва ли такое словоупотребление можно принять безоговорочно: по самой своей семантике термин «постэллинизм», какое содержание в него не вкладывать, все же должен обозначать нечто иное по отношению к собственно эллинизму; см. другую его трактовку: Гаибов, Кошеленко, Сердитых 1992: 31–32; Ладынин 2004: 148–149.

[200] Сапрыкин 2008: 221.

[201] Сапрыкин 2008: 223–227. Согласно личному сообщению С. Ю. Сапрыкина, высказанному недавно при обсуждении рукописи его новой монографии «Древнее Причерноморье», в настоящее время он отказался от квалификации данных процессов римского времени как «продолжения эллинизма».

[202] Сапрыкин 2008: 229–231.

[203] Штаерман 1992: 142.

[204] Сапрыкин 2002.

[205] Суриков 2015: 20.

[206] Зельин 1955: 104.

[207] Зельин 1955: 107.

[208] См. о так называемой проблеме «предэллинизма» в Передней Азии, под которым понимается как раз время ее интеграции в составе Ахеменидской державы: Weinberg 1976; Вейнберг 1989; Briant 1982: 291–330.

[209] См. о проблеме господствующего слоя («этнокласса») македонян и греков в эллинистических государствах Востока: Briant 1982: 227–280; Мель 2005.

[210] Дройзен 1890–1893 («Двухсотлетнюю борьбу эллинов с персами, первое, известное истории, серьезное столкновение Запада с Востоком, Александр заканчивает уничтожением персидского царства, завоеваниями, доходившими до африканской пустыни и простиравшимися за Яксарт и Инд, и распространением греческого господства и образованности среди отживших культурных народов, т. е. началом эллинизма» – Дройзен 1890–1893: т. 1, 1).

[211] В таком авторитетном коллективном издании, как «Кембриджская древняя история», эллинизмом считается эпоха, наступившая после смерти Александра, однако это не слишком меняет дело, а сам данный термин вводится фактически «по умолчанию», без какого-либо специального обсуждения (Cambridge Ancient History 1984). В 2000-е гг. истории эллинизма были посвящены два издания в ставшем популярном жанре «спутников» (companion): в одном из них эпоха Александра включается в период эллинизма (Cambridge Companion to the Hellenistic World 2006: 9–27), а в другом началом эллинизма считается смерть Александра (Companion to the Hellenistic World 2003: 2, 22–34); в обоих финальной границей эллинизма, по традиции, признается 31–30 гг. до н. э. (битва при Акции и включение Египта в состав Римской державы; Companion to the Hellenistic World 2003: 2; Cambridge Companion to the Hellenistic World 2006: XXII, 2). Вводные разделы этих изданий очерчивают круг проблем, актуальных на нынешнем этапе изучения эллинизма, однако само это понятие опять же представляется не требующим какой-либо рефлексии. В посвященном эллинизму солидном компендиуме Х.-И. Герке эта эпоха определяется как время «открытия Востока», изменившего приоритеты в политической и экономической жизни греков (Gehrke 2008: 1: Das Hellenismus brachte durch die ‘Öffnung’ des Osten eine Verlagerung der Schwerpunkte im politischen und ökonomischen Bereich), что в свою очередь было подготовлено определенными предпосылками на предшествующем этапе истории Греции (Gehrke 2008: 2–3). Формальные хронологические границы эллинизма при этом не определяются, однако само это явление признается «ограниченным временным континуумом» (ein eindeutig begrenzbares zeitliches Kontinuum: Gehrke 2008: 1); время Александра, в точном следовании традиции Дройзена, включается в изложение (Gehrke 2008: 4–29, 136–158), а о финале эллинизма говорится как не о единовременном рубеже, а о довольно длинном этапе (от победы римлян над Македонией при Пидне в 168 г. до н. э. до подчинения ими Египта; Gehrke 2008: 128–131).

[212] Дройзен 1890–1893: т. 1, 379–382.

[213] См.: Хайнен 1992: 166.

[214] Rostovtzeff 1941.

[215] Крих 2013: 148.

[216] Крих 2013: 142 («Ростовцев упоминается в том или ином виде на 27 страницах труда, что сопоставимо с совместным упоминанием Маркса и Энгельса на 29 страницах; Ростовцев цитируется почти так же часто, как вся русская историография и немного реже, чем вся советская (30 и 34 соответственно); среди западных ученых его работы упоминаются в каждом пятом случае»).

[217] Крих 2013: 148 («…реальное цитирование Ростовцева должно почти в два раза превышать те “внешние” данные, которые были приведены в начале этой главы (см. предыдущее примечание. – И. Л.)»).

[218] См. о ней в связи с работами Ростовцева по птолемеевскому Египту, откуда происходит наиболее обильный по сравнению с другими регионами эллинистической ойкумены документальный материал папирусов: Хайнен 1992.

[219] По некоторым замечаниям Х. Хайнена (Хайнен 1992: 166–167) видно, что ему кажется противоречивым одновременное применение Ростовцевым к экономике птолемеевского Египта еще в ранних его работах понятий «коммунизм» (для характеристики контроля над ней государства) и «капитализм» (для характеристики монетарных, как мы сказали бы сейчас, методов управления ею и предоставлявшихся в ее рамках возможностей для предпринимательства). Немецкий ученый, безусловно, не наблюдал организации хозяйства и особенностей предпринимательства в России на разных этапах ее истории в ХХ в.

[220] Ранович 1950: 13–14; ср. Ранович 1945б: 101; 1949: 12–13.

[221] Ранович 1950: 14; ср. Ранович 1945б: 101; 1949: 13 (менее явно).

[222] Ранович 1950: 14; ср. Ранович 1945б: 101; 1949: 13.

[223] Ранович 1950: 15 (ср. Ранович 1950: 11); ср. Ранович 1945б: 101–102; 1949: 14.

[224] Ранович 1950: 15; ср. Ранович 1945б: 102.

[225] Ранович 1945а: 94.

[226] Ранович 1945б: 101; 1949: 13.

[227] Ранович 1945б: 100; 1949: 11–12; 1950: 12.

[228] Ранович 1950: 11–13, 32.

[229] Ранович 1945а: 98–99.

[230] Ср. о ситуации 1946 г.: «…чего же мы, зачем ставим вопрос о возможности возвращения Бунина или Тэффи, – а я с такой постановкой вопроса столкнулся во Франции, – если мы так, как в докладе Жданова, разговариваем – с кем? – с Ахматовой, которая не уехала в эмиграцию, которая так выступала во время войны…» (Симонов 1988: 110). [Ср. Статью 13 в настоящем издании, прим. 49.]

[231] Ранович 1950: 14.