Исторические этюды: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Третья часть тетралогии — «Зигфрид». Проходит много лет. Зиглинда, родив мальчика, умерла. Мальчик остался на попечении хитрого карлика Миме. Он воспитал Зигфрида как родного сына, но не из добросердечия и не из настоящего родительского чувства: Миме знает, что этот мальчик вырастет богатырем, которому будет суждено победить Фафнера, превратившегося в дракона, и завладеть его кольцом. Миме лелеет мысль, что тогда он вероломно убьет своего воспитанника, присвоит кольцо и сделается повелителем Валгаллы.

Появляется Зигфрид. Он одет в звериную шкуру и приходит, играя с медвежонком, чем страшно пугает трусливого Миме; Зигфрид звонко смеется. Это — дитя природы, человек, не знающий низменных страстей, с огромной волей к радости и к жизни. Самые обстоятельства его рождения — мотив кровосмесительной связи Зигмунда и Зиглинды — придуманы Вагнером, чтобы ещё больше бросить вызов мещанской морали: вот замечательный герой, и он же является плодом союза, нарушающего все божеские заповеди.

Рог Зигфрида будит Фафнера; тот выползает из своей пещеры. Происходит поединок. Фафнер гибнет, и Зигфрид становится обладателем кольца. Случайно слизывая каплю крови дракона, оставшуюся на мече, Зигфрид получает необыкновенный дар — возможность понимать язык птиц. Дальше следует гениальная сцена: утомленный битвой, среди залитой солнцем чащи, под музыку шелестящего леса Зигфрид ложится на траву и начинает слушать пение птичек. Птичка рассказывает ему в высшей степени замечательные вещи: о коварстве Миме, о том, что Миме готовится вероломно нанести ему сейчас смертельный удар, что его, Зигфрида, ждут многие подвиги: ему предстоит овладеть трудным подступом через бушующее море огня и поцелуем разбудить Брунгильду, которая будет его женой.

Зигфрид убивает Миме и встречает Вотана, в одежде странника преграждающего ему путь. Вотан в это время уже не тот: он весь полон какого-то отречения, в нем нет той жажды власти, того демонического влечения к золоту, которое характерно для Вотана в первой части тетралогии. Он одержим только одной мечтой — спасти мир от гибели, помочь совершиться искуплению. Вотан вызывает Зигфрида на поединок, желая испытать его силу. Зигфрид своим мечом Нотунгом разламывает копье Вотана; тот удаляется, мысленно благословляя Зигфрида на дальнейшие подвиги. Герой пробивается к скале, взбирается на неё, проходит через огонь и будит Брунгильду. Она бросается к нему в объятия, и ликующей стихийной радостью — замечательным любовным дуэтом заканчивается третья часть тетралогии.

5

Четвертая и последняя часть — «Гибель богов». Опять ночь; Рейн; темные скалы и седые туманы. Ничего не видно в тумане, кроме маленького огонька. Это в пещере сидят три вещие норны и сучат пряжу жизни. Одна из них напевает, зловеще бормочет и вскрикивает: нить порвалась. Зигфрид обречен на смерть; норны поют о предстоящей гибели мира.

Дальше идет гениальная музыкальная картина: над Рейном начинают подниматься туманы, встает солнце. Опять ликующий день. Из пещеры после брачной ночи выходят Зигфрид и Брунгильда. Зигфрид отправляется на новые подвиги на лодке по Рейну; где-то внизу, на извилинах реки, звучит его рог. С высокой скалы окружённая пламенем Брунгильда машет ему рукой. В оркестре — «Путешествие по Рейну».

Зигфрид подплывает к чертогам Гибихунгов. Обитатели замка оповещены, что едет герой, победитель дракона. Радушно встречает Зигфрида Гунтер, но в оркестре звучит мотив проклятия кольца: несмотря на радостную встречу и ликующий день, здесь Зигфрида ожидает смерть.

В замке вместе с Гунтером и его сестрой Гутруной живет загадочное и злое существо. Это сын Альбериха Хаген, который был рожден не в любви — Альберих не может любить, — но циничным, холодным расчетом мести. Хаген задумал погубить Зигфрида: во время пиршества ему подносят чашу с волшебным напитком, который заставляет его забыть о Брунгильде. Зигфрид видит Гутруну — миловидное, но довольно безличное существо. — И просит её руки. Хаген рассказывает, что на скале покоится девушка замечательной красоты. Гунтер вспыхивает к ней любовью, и Хаген настаивает, чтобы Зигфрид, которому чуждо чувство страха, проник сквозь огонь и добыл красавицу для своего друга и кровного брата. Зигфрид надевает волшебный шлем и вторично совершает восхождение на скалу.

Брунгильда с радостью бросается к нему, но в ужасе замечает незнакомого человека; когда он поднимает забрало, она видит черты лица Зигфрида и его неузнающие глаза, будто он встречает её в первый раз. Зигфрид сажает Брунгильду на коня и мчится в замок Гибихунгов к Гунтеру.

Брунгильда в отчаянии: Зигфрид оскорбил её, отдав другому. Брунгильда, покоряясь необходимости, выходит замуж за Гунтера, но решает отомстить Зигфриду. Поэтому она рассказывает всем, что Зигфрид овладел ею. Гунтер и Хаген клянутся местью вероломному другу, который обесчестил невесту своего кровного брата. Тучи сгущаются над Зигфридом…

Берег Рейна. Где-то вдали шумят охотники; звенят охотничьи рога, проносятся лани и вспугнутые птицы. Зигфрид один. Отбившись от охоты, он идет испить воды на берег Рейна. В это время выплывают три рейнских русалки и обращаются к Зигфриду с ласковыми словами. Они видят у него на руке роковое кольцо и просят отдать им его. Зигфрид — чистая натура, золото для него не имеет цены, он охотно готов бросить кольцо в Рейн. Но одна из русалок говорит ему: «Ты умно сделаешь, потому что кольцо принесет тебе смерть». Зигфрид молод, горяч, несколько упрям и своенравен; он не хочет прослыть трусом. Он привык не уклоняться от опасности, а смотреть ей прямо в лицо; русалкам не удается его запугать — кольцо останется у героя. Дочери Рейна с жалобным пением исчезают.

Близится вечер. Приносят заколотого вепря. Собираются охотники. Горит костер. Начинает ходить круговая чаша. Все обращаются к Зигфриду — пусть он расскажет о своих боевых подвигах. Зигфрид задумывается; Хаген незаметно подсыпает в его рог чудесное зелье, восстанавливающее память героя. Зигфрид пьет и вдруг начинает, как сквозь туман, вспоминать и шелест листвы, и детство, и злого карлика Миме, и поединок с драконом, и птичку, которая предсказала ему его будущую славу, и Брунгильду. Внезапно в его сознании возникает голос Брунгильды и воспоминание о близости с ней. Это является для Гунтера подтверждением, что Зигфрид овладел его невестой. Хаген наносит Зигфриду удар копьем в спину. С именем Брунгильды Зигфрид падает и умирает; два ворона несут эту весть Брунгильде.

Наступает ночь. По небу бегут облака. Время от времени из-за туч пробивается луна, озаряя своим светом местность. Зажигаются факелы. Тело Зигфрида поднимают на носилки, набрасывают на него звериную шкуру, и освещенное факелами шествие в зловещем молчании и полной тишине движется по берегу Рейна к замку Гибихунгов. В оркестре — траурный марш, один из замечательных примеров органического использования Вагнером лейтмотивной техники: перед нами проходит точно музыкальная родословная Зигфрида (мотивы родителей Зигфрида, его самого, Брунгильды и др.).

В глубоком молчании шествие с телом Зигфрида приближается к замку. Хаген, полный торжества, стучит в ворота и цинично кричит: «Хо-хо! открывайте, принесли матерого зверя!» Двери открываются; вбегают Брунгильда и Гутруна. Гунтер узнает наконец о страшной тайне. Поединок — и Хаген убивает Гунтера. Затем он хочет снять кольцо с руки Зигфрида, но мертвая рука поднимается с угрозой и останавливает его. Брунгильда возвращает кольцо Рейну. Увидев кольцо в руках русалок, Хаген бросается в воду и тонет, не достигнув их.

Брунгильда не в силах жить после смерти Зигфрида, она сжигает себя и прах Зигфрида. Пламя от гигантского костра разгорается, и одновременно начинает полыхать заревом весь небосклон. Все ярче и ярче становится ослепительный свет, и когда рассеивается туман, то видно, что небо зажглось пожаром. Горит Валгалла; пламя охватило стропила и колонны; скрестивши руки, боги— Вотан, Фрика, Доннер, валькирии спокойно ждут конца — смерти в пламени. Наступает гибель богов. Из Рейна доносятся веселые голоса русалок: они вновь обрели свое золотое сокровище. Опять вечно струится вода, в ней навсегда похоронен клад… Симфонией очищающего и разрушающего огня заканчивается «Гибель богов».

6

В своем изложении я выпустил много побочных эпизодов. Дело в том, что сюжет «Кольца Нибелунга» в высшей степени сложен, и П. И. Чайковский справедливо негодовал на то, что эти «валгалльские дрязги» настолько запутаны, что трудно в них разобраться.

В сюжете тетралогии, поражающем своей грандиозностью, нас, однако, смущает другое обстоятельство. В чем заключается мысль Вагнера? Боги совершили преступление, позарились на золото; но вот появляется человек, психика которого не отравлена жаждой богатства и власти, и он спасает мир от власти золота — спасает ценой своей жизни. Однако в ходе «Гибели богов» мы наблюдаем какой-то сдвиг, серьезные изменения в замысле. В самом деле: Зигфрид погибает — правда по недоразумению, потому что появляются волшебный напиток, мщение Хагена и ревность Гунтера; но все же — почему его смерть не спасает Валгаллу, почему боги гибнут в пламени и тетралогия заканчивается грандиозной космической, вселенской катастрофой?

На протяжении двадцати шести лет, которые Вагнер посвятил созданию «Кольца Нибелунга», сам он претерпел большую идейную метаморфозу. Вагнер начинает тетралогию, будучи последователем Фейербаха, убежденным в героической силе побеждающего человека. Но уже в 50-е годы он постепенно отходит не только от политической борьбы, но и от своей прежней философии и подпадает под влияние другой философии, другого мировоззрения.

В 1854 году поэт Георг Гервег, также эмигрант и политический деятель, дает Вагнеру книгу, которая становится его евангелием; знакомство с ней он считал величайшим событием своей жизни. Эта книга принадлежала перу немецкого философа; вышла она в 1819 году, называлась «Мир как воля и представление»; автором её был Артур Шопенгауэр. Именно в 50-х годах, в результате поражения революции, эта книга получила широкую известность.

В чем заключается смысл реакционной шопенгауэровской философии? Изложу эту сложную философскую систему лишь в самых схематических и огрубленных чертах.

Философы-энциклопедисты XVIII века учили, что в основе человеческой истории лежит развитие логической идеи, что историей движет сила разума, и неуклонно, хотя и через ряд трагических битв, человечество приближается к неким идеалам разума и свободы. Эту веру XVIII века в прогресс полнее всего воплотил Гегель в своей «Философии истории», написанной в первом десятилетии XIX века.

Шопенгауэр являлся выразителем тех слоев европейской буржуазной интеллигенции, которые, разочаровавшись в гегелевской философии и в философии французских энциклопедистов, считали иное: в основе мира лежит зло, непонятное человеческому рассудку, слепая, стихийная, бессмысленная воля к жизни. Это — сильнейшее чувство человека, находящее свое выражение в продолжении человеческого рода. Как сама воля к жизни, так и её выражение в половом инстинкте иррациональны и не поддаются логическому обоснованию. Воля к жизни всегда приводит к страданию, и наша жизнь, по существу, глубоко трагична, ибо хотя человек одарен рассудком, но разум беспомощен против этой воли к жизни. Единственным свободным актом человека, когда в нем действует не стихия, а его собственное светлое и ясное сознание, является подавление воли к жизни: не самоубийство, как толковали учение Шопенгауэра, а состояние оцепенения — то, что древние греки называли «атараксией», а индусы — «нирваной».

Жизнь человека трагична вовсе не потому, что он совершает преступления или ошибки, — жизнь человека трагична самим фактом его рождения. Шопенгауэр берет к своей книге два эпиграфа. Один из Софокла: «Лучше всего быть нерожденным, а если увидел свет — думать, как скорее уйти в небытие»; другой — из пьесы испанского драматурга XVII века Кальдерона: «Единственное и величайшее преступление человека заключается в том, что он родился на свет». Это воззрение сочетается у Шопенгауэра с своеобразной идеалистической гносеологией, опирающейся на «Критику чистого разума» Канта и философию греческого идеалиста IV века до нашей эры Платона. Все чувственное многообразие красок, цветов, звуков и т. д., составляющее окружающий мир, есть лишь мое представление, иллюзия, «обманчивое покрывало Майи». Поэтому человеческий разум неспособен к настоящему познанию сущности мира; оно достигается лишь одним из искусств — музыкой. Именно музыка, по Шопенгауэру, является непосредственным выражением этой бьющей через край воли к жизни: музыка так же эмоциональна, её также нельзя объяснить логическими доводами; в музыке говорит глубочайшая сущность мира. Вот почему музыка так тесно связана с порывами, с инстинктами, со стихийными, бессознательными настроениями; музыка апеллирует не к нашему рассудку и мозгу — она взывает к тому стихийному в человеке, что нельзя высказать словами.

Эти моменты — глубокий пессимизм и признание особой роли музыки — и привлекли Вагнера к Шопенгауэру. Логическим последствием явились два сдвига в тетралогии.

По мере проникновения шопенгауэровской философии Вагнер все больше отодвигает Зигфрида на задний план, показывая на переднем Вотана. Вотан — это существо, расщепленное между волей к жизни, власти и сознанием, говорящим ему, что эта воля есть преступление. Вотан обладает тем, что Гегель называл «разорванным сознанием». Вагнер, который любит проводить параллели между мифом и современностью, — вспомним его трактовку образов Альбериха или Зигфрида, — говорит что Вотану присуще раздвоенное сознание современной интеллигенции. Зная, что он обречен, Вотан с часами в руках — в метафорическом смысле — следит за приближением конца, не только своего, но и возглавляемого им мира Валгаллы; Вотан понимает, что каждая секунда, каждое движение стрелок приближает его к неотвратимой гибели, — и в этом его трагедия.

Второе существенное изменение в «Кольце Нибелунга» заключается в соотношении слова и музыки. Когда Вагнер начинал свою тетралогию, он говорил, что в опере решающая роль принадлежит слову, а музыка — лишь краска; содержание дает поэзия, музыка только согревает её своим эмоциональным жаром. Теперь Вагнер мыслит иначе: музыка — это вселенная, стихия; из океана музыки, из многоголосого, стоголового оркестра должны возникать образы людей, которые чувствуют, любят и убивают, их подвиги и страдания. Начиная с «Валькирии», оркестр у Вагнера постепенно затопляет сценическое действие; он играет и за художника, и за декоратора, и за актера; в нем совершаются все события, а на сцене мы видим лишь бледный отблеск того, что делается в оркестре. И недаром, когда в Байрейте кто-нибудь из гостей начинал слишком усердно смотреть на сцену, Вагнер ему закрывал глаза и говорил: «Да не смотрите же, слушайте!». И действительно, никакой декоратор не изобразит «Путешествия по Рейну» или картины леса с такой живостью и наглядностью, как вагнеровский оркестр.

И все же, несмотря на все сдвиги, в «Кольце Нибелунга» чувствуется дыхание революции 1848 года. Это произведение было задумано как большая героическая концепция, и даже в последнюю минуту Вагнер-философ пасует перед Вагнером-музыкантом, и «Гибель богов» заканчивается темой Зигфрида. Да, этот мир сгорит. Да, Валгалла с богами, которым было так много дано и которые совершили так много добра и немало зла, исчезнет. Но в огне и пламени родится другой, новый и лучший мир, где не будет роковой власти золота.

Эту идею Вагнеру удалось провести через все «Кольцо Нибелунга», и для нас, несмотря на все мировоззренческие шатания композитора, тетралогия является одним из самых гениальных синтезов его музыкальной и философской мысли и, быть может, лучшим из того, что дала в музыке революция 1848–1849 годов. Ибо «Кольцо Нибелунга» является, по существу, антикапиталистическим произведением, его идейное содержание остро изобличает буржуазный строй, порожденное им общество. Но в то же время какая огромная глубина идейных противоречий заключена в этом капитальном произведении, в котором сосредоточено все наиболее характерное, свойственное творчеству Вагнера!