Татьяна и Александр: читать начало книги онлайн

– Спасибо, – поблагодарила Татьяна. – Но я не знаю…

– Я могла бы приезжать на Эллис и забирать его на день. А потом привозить тебе обратно.

– Изабелла! – воскликнул Трэвис.

Татьяна улыбнулась Изабелле:

– Я подумаю о вашем предложении, ладно? И вам обоим так повезло, что вы встретились. Это чудесная история.

– Тебе повезло, что у тебя есть твой малыш, – сказала Изабелла.

– Да, – согласилась Татьяна.

– Где сейчас твои родные?

Татьяна ответила не сразу:

– Два года назад немцы взяли Ленинград в кольцо блокады. Еды не было. – Она снова замолчала.

Сегодня 23 июня 1940 года – день рождения Татьяны и Паши. Им исполняется шестнадцать, и Метановы празднуют это событие на даче в Луге. Они одолжили у соседей стол и поставили его на заросшем ежевикой дворе, поскольку на веранде не хватило места для семнадцати человек: семеро Метановых, папина сестра, ее муж и племянница, бабушка Майя и шестеро Игленко. Папа купил в Ленинграде черную икру и копченого осетра. Он привез селедку с картошкой и луком, а мама приготовила горячий борщ и пять разных видов салатов. Кузина Марина испекла пирог с грибами, Даша – яблочный пирог, бабушка Татьяны со стороны отца – пирожные с кремом. Бабушка Майя нарисовала ей картину, а папа даже привез из города шоколад, так как знает, что дочь очень любит шоколад. На Татьяне белое платье с красными розами. Это ее единственное красивое платье, причем любимое. Два года назад папа привез его из Польши.

Все пьют водку – все, кроме Татьяны. Они пьют, пока могут удерживать стакан в руке. И едят от пуза. При этом рассказывают бесконечные советские политические анекдоты. Папа играет на гитаре и поет душевные русские песни, и все подпевают, даже если не помнят слова, даже если немного фальшивят.

– Таня, когда тебе исполнится восемнадцать, – говорит папа, – я сниму для тебя и Паши банкетный зал в гостинице «Астория» и мы закатим настоящий пир – не то что сейчас.

– Ты не устраивал для меня такого банкета, папа, – заявляет Даша, которой исполнилось восемнадцать пять лет назад.

– В тысяча девятьсот тридцать пятом были тяжелые времена, – объясняет папа. – У нас почти ничего не было, но сейчас стало лучше, а через два года будет еще лучше. В «Астории» я подниму бокал и за тебя, Даша, хорошо?

Тане хочется, чтобы восемнадцать ей исполнилось завтра и чтобы праздник продолжился. Теплый вечерний воздух благоухает завядшей сиренью и цветущей вишней, оглушительно трещат цикады, но комары притихли. Брат с сестрой валят Татьяну на траву, щекочут, и она кричит, почти визжит:

– Перестаньте, перестаньте! Мое платье! Мое платье!

Тем временем взрослые продолжают нетвердой рукой поднимать стаканы, а папа снова берет гитару, и Татьяна слышит, как его глубокий пьяный голос несется через заросли ежевики и крапивы, через вишневые деревья в цвету, передавая всю тоску по Ленинграду находящегося в изгнании Александра Вертинского…

Глава 14

В тюрьме Волхова, 1943 год

Слонько был мертв, но в судьбе Александра ничего не изменилось. Его перевели в Волхов, и ему пришлось иметь дело с еще более злобными недоумками. Узнав, что Татьяна вырвалась из лап Советов, он пребывал в каком-то новом состоянии духа. К чувству облегчения примешивалась неослабная меланхолия. Теперь, когда он знал, что Татьяна бесследно пропала, он не понимал, кого винить в первую очередь: следователя, который допрашивал его, или охранника, наставлявшего на него винтовку. Но больше всего он ненавидел себя.

Она пропала – и виноват в этом он.

В Волхове, как и в Ленинграде, но в отличие от Морозова было фактически две тюрьмы: одна – для уголовников и другая – для политических. Различие было заметным, и Александра поместили в тюрьму для уголовников. Там камеры были несколько лучше. Он вспомнил несколько дней в «Крестах» после ареста в 1936 году, перед отправкой во Владивосток. Те камеры были тесными и вонючими. В тюрьме Волхова камеры были больше, имели две койки, раковину и туалет. В камере была стальная дверь с зарешеченным окошком, которое ненадолго открывалось для передачи еды.

Кормили хлебом, овсянкой, а иногда мясом неизвестного происхождения. Давали воду, время от времени чай, а еще талоны для обмена на табак или водку.

Александр не тратил талоны, которые получал по два или три каждый день, и не расходовал их. Водка была ему не нужна. С табаком была другая история. Он тосковал по табаку, по табачному дыму, его легкие жаждали никотина. Но он запретил себе табак. Тяга к никотину слегка притупляла его тоску по Татьяне, заглушала пустоту тела, вызванную ее отсутствием. Прошло почти пять месяцев с того момента, как его спина была вспорота во время битвы за Ленинград. Выпуклый заметный шрам наконец зажил, только осталось подергивание нервных окончаний вокруг него.

Александр копил талоны на табак и шагал по камере. Он сохранил свою военную форму, сохранил сапоги. Его лекарства, сульфаниламидные препараты, давно закончились. Морфий он потратил на Слонько. Его вещмешок пропал. Александр не видел Степанова с ночи смерти Слонько, поэтому не мог спросить, что с его вещмешком, в котором среди пустяковых вещей была одна важная вещь – Танино свадебное платье. Как будто он смог бы взглянуть на него. Сама мысль о нем была для него невыносима.

Шесть шагов от одной стены до другой, десять шагов от двери до окна. Весь день с восхода солнца он шагал по камере, а когда не мог больше думать, начинал считать шаги. Однажды он насчитал 4572 шага. В другой день 6207. Между ранним завтраком, ранним обедом и поздним ужином Александр шагал по камере, молясь за Татьяну, изживая тьму. Он не оглядывался на прошлое и не смотрел в будущее. Он едва понимал, что сейчас перед ним. Александр не знал, что ожидает его в ближайшие годы, и, возможно, если бы знал, то выбрал бы смерть, но поскольку не знал, то выбрал жизнь.

В конце концов настал день военного трибунала. После месяца шагания по камере, накопив девяносто табачных талонов, он предстал перед тремя генералами, двумя полковниками и Степановым. Он стоял перед ними в военной форме и кепке с козырьком – его офицерскую фуражку передали жене.

– Александр Белов, мы собрались здесь, чтобы решить, что с вами делать, – начал генерал Мехлис, худой нервный мужчина, напоминающий потрепанную ворону.

– Я готов, – сказал Александр.