После завтрака: читать начало книги онлайн

Я кивнул.

– Да, конечно.

С моря дул освежающий ветерок, пахнущий солью и водорослями. В этот ранний час еще не было так убийственно жарко. В садиках у домов, мимо которых мы проходили, было тихо, только в некоторых работали автоматические разбрызгиватели, а кое-где ухоженные газоны и розы всевозможных оттенков поливали из шлангов садовники. Нас обгоняли редкие фаэтоны. Провожая один из них взглядом, Селин пробурчала:

– На пристань едут, груз свой забирать. Сейчас увидишь, какая там будет толпа. Хорошо, если остров сегодня не потонет!

На улице, вдоль которой выстроились утопающие в зелени, ухоженные деревянные особняки, чьи хозяева владеют ими уже в третьем или четвертом поколении, было так тихо, что если бы накануне я своими глазами не видел столпотворение на пристани, то решил бы, что Селин преувеличивает. Вскоре, когда мы дошли до зеленной лавки в начале рынка, до нас начал доноситься гул толпы. Селин слезла с велосипеда и пошла пешком, то и дело с кем-нибудь здороваясь и поздравляя торговцев с праздником. Взгляды молодых продавцов и туристов-арабов ее не волновали. У маленькой пекарни, рядом с которой на тротуаре были расставлены столики, она немного поболтала с девушкой, разносящей чай и чуреки. По именам поприветствовала зеленщика и элегантно одетого человека, сидевшего за кассой в кулинарной лавке.

– Ты здесь прямо-таки своей стала, Селин. Все тебя знают.

– Да нет, они не меня знают, а бабушку. Мы, остальные члены семьи, просто пользуемся ее славой. Ширин Сака и ее внуки. Похоже на название книги, правда?

Я не спросил, откуда здешнему торговому люду известно о давно прошедшей славе Ширин Сака. Даже в стамбульских художественных кругах о ней мало кто помнит. Хотя, конечно, Ширин-ханым теперь живет на острове круглый год, даже зимой, когда здесь остается совсем мало народу, и среди местных вполне могла сложиться легенда о Ширин Сака. Представляю, сколько историй могли сочинить про нее люди, знающие, что старуха из особняка в квартале Маден, вместе с которой живет только престарелый слуга, – выдающаяся художница, чьи картины когда-то продавались в Париже как горячие пирожки.

Мы вышли на площадь с часами, и я сразу понял, что она пребывает во власти толпы и жары. Гудки пароходов, велосипедные звонки и оглушительный людской гомон. К пристани приближался пароход, готовый излиться народом. Пассажиры, жаждущие как можно скорее спрыгнуть на сушу, толкались, и людская масса колыхалась, словно вскипающая, но все никак не ударяющая о берег волна. Рассекая толпу велосипедом, Селин проследовала к кафе, первому из тех, что выстроились вдоль моря. Я – за ней. Сели за столик подальше от входа, в тени. Выплеснувшиеся с парохода люди, словно бешеные быки, устремились за передние столики, к торговцу мороженым на углу и на площадь. Селин, не обращая на них ни малейшего внимания, спокойно и непринужденно склонилась ко мне через стол. Я отвернулся, чтобы не глядеть на показавшуюся в вырезе грудь. Селин тут же выпрямилась. Она не хотела меня провоцировать. Ей хотелось понравиться мне, но без провокации. Как трудно быть молодым!

– Знаешь, когда ты вчера сошел с парохода, – сказала Селин, кивнув на пристань, где мы встретились накануне, – я очень испугалась, что ты меня не узнаешь.

– Почему же мне тебя не узнать?

– Не знаю, – пожала плечами Селин.

Значит, догадалась. Я понятия не имел, кто такая эта девушка, что изо всех сил кричала из толпы, собравшейся у пристани: «Бурак! Бурак Гёкче!» Я ждал, что меня встретит Нур. То есть, конечно, не ждал, но все равно с глупой надеждой искал ее глазами в толпе. И совсем не думал, что встречать меня придет скандинавская красавица с волосами цвета пшеницы и глазами океанской голубизны. Должно быть, я смотрел на девушку с таким глупым видом, что она сочла нужным представиться: «Селин». Когда и это не помогло, прибавила: «Селин Сюхейла».

Чай мы не заказывали, но его уже принесли. Селин – с шалфеем, мне – просто черный. Мы заказали тосты. Я прочистил горло.

– По правде говоря, я тебя вчера узнал не сразу. Но когда ты назвала свое имя, все встало на свое место. В последний раз, когда я тебя видел…

Я на мгновение задумался. Я видел Селин, когда она была еще ребенком, потом в подростковом возрасте. Наверняка же видел. Я напряг память. В кафе, зимой, во второй половине дня. Где? А, точно, в Румелихисары[15]. В кафе «Али-Баба». Посередине зала стоял пышущий жаром обогреватель. В воздухе висел табачный дым. Фикрет не обращал на это внимания. Он разложил на столе газету и погрузился в чтение. Они ждали, когда закончится рабочий день Фрейи в Босфорском университете. Селин около пяти. Она сидит, зажав в руке тост, и в клубах табачного дыма похожа на куклу. На голове у нее белый берет. Щеки и губы порозовели от холода. Завидев Нур, она радостно взмахивает руками. Понятное дело, скучно ей так сидеть. Спрыгнув со стула, обнимает тетю за ноги. А Нур словно не видит маленькую племянницу. Эта случайная встреча ее не радует. Потом ее взгляд опускается на разложенную на столе газету и застывает на ней. В этот момент застывает не только взгляд Нур, но и вся ее жизнь. Вдруг она бросается прочь из кафе. Селин растеряна. Ее глаза наполняются слезами. Сейчас заплачет.

– Что такое, о чем задумались, эфенди?

Селин улыбалась. Одним движением руки она собрала волосы и заколола их на макушке. Стала видна загорелая шея, явственно выступили ключицы. Увидев восхищение в моем взгляде, Селин смутилась и чуть не опрокинула свой стакан. Когда она избавится от подростковой неуверенности в себе, станет сногсшибательной красавицей.

– Пытаюсь вспомнить, когда я последний раз тебя видел.

– О-о, если мы так долго будем думать, плохо наше дело! Дам-ка я тебе наводку.

Наводки, улики… До чего же этой девочке нравится играть в детектива.

Я не стал возражать. Ее голубые глаза сияли, как море на солнце.

– Крепость.

– Какая крепость?

То есть да, крепость Румелихисары, но неужели ты это помнишь, Селин? Ан нет, ошибся.

– Концерт. В театре под открытым небом. Это ни о чем тебе не говорит?

Селин держала в руке наполовину выпитый стакан с чаем и озорно улыбалась. Я попытался вспомнить, но память снова и снова возвращалась к тому давнему дню. Я обнял Нур на берегу печального Босфора. Мы взвалили на себя непосильный груз. Мы были слишком молоды и не знали, что делать. В тот день Нур ушла из журналистики. Она еще тогда, взглянув на расстеленную, словно простыня, газету, поняла то, до чего я дохожу только сейчас. Оказывается, журналист – это не тот, кто узнаёт правду и рассказывает о ней людям. В лицее я думал, что люди, избравшие эту профессию, побуждают общество к дискуссии о его важнейших проблемах и к борьбе с его пороками, вызволяют людей из постыдного положения, в котором они пребывают, и ведут их к свободе. Вот уж нет. Журналист – это тот, кто сочиняет реальность, которой не существует, а потом заботится о том, чтобы все не только поверили в эту придуманную реальность, но и смирились с ней. Нур поняла это в момент озарения, глядя на газету Фикрета в кафе «Али-Баба». А я двадцать лет спустя все еще не желаю признавать эту истину. Что тому причиной? Упрямство, инертность, слепота – или надежда?

Принесли тосты. Мой – с овечьим сыром, для Селин – с колбасой. Хорошие тосты, правильные. Селин успела дать официанту подробные инструкции. Края хрустящие, сливочного масла сколько нужно. Селин все еще ждала от меня ответа. Чтобы не разочаровать ее, нужно было быстро что-то придумать. В последнее время я на концертах не бывал. А если это было несколько лет назад, то да, ходил я на один концерт в Румелихисары, в театр под открытым небом.

– Наверное, это был джазовый фестиваль?

Оказалось, я попал в точку. Чтобы быстрее ответить, Селин попыталась проглотить кусок тоста не разжевывая. Изо рта у нее пошел пар, и она помахала у губ рукой, как будто это могло помочь.

[15] Румелихисары – район в европейской части Стамбула, получивший свое название от построенной в 1452 году на берегу Босфора османской крепости.