После завтрака: читать начало книги онлайн

Теперь на всякий праздник соседские дети уезжают куда-нибудь на курорт. Но внуки госпожи Ширин верны традициям. По праздникам они собираются здесь, на острове. В этом году не хватает только Огуза. Он в Америке. Вроде бы его подружка-иностранка не захотела снова приезжать в Стамбул. Побоялась. В первый свой приезд она привезла с собой огромный американский флаг. Очень я удивился, когда пришел убраться в гостевой комнате: флаг растянут на всю стену. Мне даже страшновато стало, уж не помню почему. Нет у меня доверия к людям, которые путешествуют с флагом в чемодане. И когда вывешивают флаги в окнах при всяком удобном случае, это меня тоже раздражает. Спросите почему? Сам не знаю.

– Здравствуйте, дядя Садык! Как дела? О чем задумался? Что насупился как сыч? Праздник сегодня, улыбнулся бы хоть.

Зеленщик Хасан обрызгивает из шланга прилавок с овощами и фруктами, который вытащил чуть ли не на середину улицы. Нравится мне этот парень, но виду я не подаю.

– Дай-ка мне два кило помидоров. Хотя нет, двух не хватит, взвесь три. Мятых не клади. Стоп, хватит. Положи огурцов. Да не этих, а ченгелькёйских[13]. Почем у тебя черешня? Откуда персики? Смотри, их сорвали еще неспелыми. Нет-нет, мне таких не надо. На этом все.

– Хорошо, дядя Садык. Все сделаем в лучшем виде. У вас, должно быть, много народу на праздник съехалось? Пакеты будут тяжелые. Ты иди дальше, покупай, что тебе надо, а это все я отправлю с нашим мальчонкой.

Я сурово посмотрел на него. Виданное ли дело? Помидоры, которые я так тщательно отбирал, свалить в пакет, чтобы они там перемялись?! Однажды Селин купила здесь клубнику. Сама нести не стала, отправила с посыльным. А тот даже кило клубники не смог аккуратно довезти на велосипеде – все всмятку. Пришлось варенье варить.

– Я подожду. Взвешивай у меня на глазах. Не увиливай.

Я аккуратно, своими руками, уложил пакеты в корзинку на багажнике велосипеда. Хасан снова взялся за шланг.

– Когда я утром шел на праздничный намаз, видел на пристани Фикрет-бея. Что это он? Праздник начинается, а он в Стамбул? Все сюда, а он обратно, хе-хе. Срочное дело? Раз уж еще до рассвета в путь собрался…

Я ничего не ответил, покатил велосипед. По рынку на нем ездить нельзя. Туристы, приезжающие на один день, этого не знают, но у нас так не принято. Хасан еще что-то говорил мне вслед. В старости не все видишь, не все слышишь. Зеленщик Хасан, ясное дело, тоже стареет. Надо бы ему сходить к врачу, зрение проверить. А то он любого бей-эфенди в утренних сумерках за господина Фикрета принимает.

4

Они уходили из дома по очереди. Сначала Фикрет с рюкзаком за плечами. Я не спала. Сидела за столом у окна, зажав в пальцах ручку, смотрела на пустой лист бумаги. Увидев в саду Фикрета, быстро выключила настольную лампу и наблюдала в щелку между занавесками, как он уходит. Еще не рассвело, заря только-только занималась. Куда это направился мой эксцентричный братец? Неужто после йоги и медитации он увлекся мечетями и молитвами? На праздничный намаз, что ли, собрался? Утренний азан[14] еще не прозвучал, Фикрет! Не рано ли?

Когда брат закрывал тяжелую железную калитку, на весь сад и на всю пустую улицу разнесся звон колокольчика, подвешенного Садыком. Но никому не было до этого дела. Собака садовника Хусейна гавкнула пару раз из флигеля, и всё. Фикрет взглянул на часы и быстрым шагом двинулся вверх по улице; потом свернул к пристани и скрылся из глаз. Я немного постояла еще у окна – вдруг вернется? Рассветало. Прозвучал азан. Настал конец длинной ночи. Фикрет не вернулся.

Когда стало уже совсем светло, вышел Садык-уста. Сгорбившись, вывел из закутка у дровяного сарая свой велосипед, съездил на рынок, вернулся, разгрузил корзину. Бедный старик до сих пор убежден, что в таком возрасте обязан в чертову рань ездить на рынок. Сколько раз я ему говорила: давайте наймем кого-нибудь, чтобы жил тут и взял на себя вашу работу. Но ни Садык-уста, ни бабушка ни в какую на это не соглашаются. Фикрет все же нанимал в свое время одного за другим нескольких человек, но эти упрямые старики всех выжили. Ну да ладно, тяжелую работу, уборку по дому берут на себя садовник Хусейн и его жена Шехназ, что живут во флигеле. Шехназ готовит у нас на кухне обед и ужин, а Садык-уста по утрам покупает все, что нужно для завтрака. Да, за завтрак отвечает он: накрывает на стол, убирает. Собственно говоря, оба едят-то совсем по чуть-чуть. И все равно нужно каждое утро съездить на рынок, и всё тут. Не может старик отказаться от многолетней привычки.

Пока Садык-уста перетаскивал из велосипедной корзинки в кладовую через черный ход все купленное, в саду появились Бурак и Селин. Селин взяла свой велосипед «Швинн Крузер», стоявший у стены – он выглядит старинным, но на самом деле произведен в Китае, – и они упорхнули из дома, думая, что их никто не заметил. А ведь если бы они посмотрели вверх, то увидели бы меня у окна спальни на втором этаже. Селин придержала колокольчик на калитке, чтобы я не проснулась. Вот так дела. Какова моя племянница! В тихом омуте… Вот и вчера, когда мы все вместе пили на причале, она от Бурака глаз не отводила. Что бы он ни сказал, смеялась. Ревную я, что ли? Нет. Бурак ведь ею не заинтересовался. Он пытался встретиться взглядом со мной. Я знаю, что у него на уме: еще раз затащить меня в постель. Один раз ты мужа обманула, обманешь и второй. Но нет, Бурак. Мы совершили ошибку. И я расплатилась за нее. Точнее, расплачиваюсь. А ты, конечно, ни о чем не подозреваешь.

Пока я размышляла об этом, стараясь не встретиться взглядом с Бураком, чьи глаза после каждого глотка все смелее задерживались на моем лице, мне и в голову не приходило ревновать к Селин. Но теперь, когда я увидела, как они ранним утром втихомолку уходят из дома, словно воры… В такой ситуации волей-неволей возникают некоторые вопросы. Может быть, этой ночью, когда мы, хорошенько набравшись, разошлись по своим комнатам, Бурак, желая отомстить мне, пробрался в спальню Селин и… Да нет же! Бурак – достойный, благородный человек. Он не полезет, озлившись на меня, в постель к двадцатилетке. Тем более к Селин. Вечно я подозреваю в людях худшее. Возвожу напраслину на человека, с которым дружу столько лет.

Впрочем, я настолько устала, что у меня нет сил ни на какие чувства, в том числе и на ревность. Мне хочется только одного – спать. Вот бы упасть на эту кровать с латунным изголовьем и скрипучими пружинами, ту самую, на которой лежала когда-то больная мама, и уснуть… Уснуть и обо всем забыть. Но уснуть не получится. Я уже много ночей не смыкаю глаз – с тех самых пор, как ушел Уфук. В тот вечер, когда я нашла на столе его записку – «Звонили из клиники. Тому, что ты сделала, нет прощения, Нур», – на сердце мне лег тяжкий камень, не дающий уснуть.

Глядя в щелку между пахнущими пылью занавесками, я смотрела, как они идут вверх по улице. Селин не стала садиться на велосипед, вела его за руль, на ходу тихонько касаясь плечом Бурака.

Интересно, спит ли Бурак с ровесницами Селин?

Вспомнилось, как вчера, когда племянница пошла в дом за вином, он немного грустно спросил меня:

– Помнишь ночь, когда она родилась?

Он лежал на спине на старом дощатом причале, подложив руки под голову, и смотрел на звезды. На нашем укромном пляжике кажется, что они светят как-то по-особенному, не так, как обычно. Я свесила ноги в море. Стоило чуть-чуть ими пошевелить, и вода начинала светиться. Как прекрасно… И та ночь, когда родилась Селин, тоже была прекрасной. Мы с Бураком провели ее вместе. И не где-нибудь, а дома у Фикрета. Спали на кровати, где была зачата Селин. Спали, просыпались, любили друг друга и снова засыпали. Фрейя улетела рожать к себе на родину, в Норвегию. Фикрет с Огузом поехали с ней. А меня брат попросил пожить немного на их очаровательной вилле в Левенте, присмотреть за собакой.

– Кажется, это была новогодняя ночь?

Разумеется, новогодняя. Я прекрасно ее помню, а сказала так только затем, чтобы Бурак не думал, что та ночь и вообще наше прошлое так уж много для меня значат. В тот Новый год мне не хотелось никуда идти. Сердце было разбито: мой последний парень бросил меня и вернулся к своей невесте. Не хотелось, отправившись с друзья ми на Таксим, повстречаться там с этой парочкой. Я боялась, что если увижу их в каком-нибудь баре, встречающих Новый год бок о бок, коленка к коленке за кружкой пива и счастливых, словно они никогда не расставались и я никогда не вставала между ними, то почувствую себя так, будто меня стерли с лица земли. «Можешь вычеркнуть проведенные со мной дни из своей жизни», – скажет мне холодный как лед взгляд бывшего, и мне станет невыносимо больно. Лучше всего, безопаснее всего было остаться дома. А дом у Фикрета был замечательный: сад, два этажа, телевизор с плазменным экраном. Тепло, уютно. Я позвала в гости Бурака, которого бросила за два года до того, сказав, что мы должны остаться друзья ми. Как положено друзьям, приготовим праздничное угощение, выпьем вина, посмотрим какой-нибудь фильм. Не нужно будет в этот чертов холод ходить из одного таксимского бара в другой в коротенькой юбочке и из кожи вон лезть, чтобы «развлечься». Заодно и сэкономлю.

– Да. Мы встречали тысяча девятьсот девяносто шестой год. Дома у Фикрета и Фрейи.

Бурак, в противоположность мне, гордится, что во всех подробностях помнит наше прошлое. Я не ответила, и он заговорил снова:

– Вдруг пошел снег, помнишь?

Конечно, помню. Я лежала, голая, на ковре лососевого цвета, Бурак покрывал меня поцелуями, а в незанавешенное окно гостиной было видно, как с побелевшего неба падают огромные снежинки.

– Ты пошла в сад и привела в дом собаку, хотя Фрейя это строго-настрого запретила: собака, мол, должна жить в конуре.

Я подняла голову и посмотрела на склонившиеся над темной водой сосны. Бурак явно не собирался умолкать. Будем вспоминать вместе, и всё тут. Встал, подошел ко мне, сел рядом, опустил ноги в воду. Вода заискрилась. Я не отрывала глаз от сияния, окружающего наши ступни и икры. Бурак подвинулся поближе, и мы коснулись друг друга голыми плечами. Теперь он почему-то заговорил шепотом.

[13] Ченгелькёй – район в азиатской части Стамбула. Прославился благодаря местному сорту маленьких огурцов, которые теперь выращиваются и в других местностях Турции.

[14] Азан – в исламе призыв к молитве.