После завтрака: читать начало книги онлайн

Я поправил легкое одеяло, которым были укрыты мои ноги, и приподнялся на локте. Селин улыбнулась, увидев мою футболку.

– Ух ты! «Металлика»?

Эту футболку я нащупал вчера в темноте в одном из шкафов, когда пьяный вернулся в дом.

Моя рубашка намокла, когда я полез в море, чтобы достать бутылку, так что я снял ее и повесил где-то на причале. А футболка, очевидно, принадлежала Огузу, старшему брату Селин.

– Где Нур? Проснулась? Может, она знает, где твой отец.

– Ой, только давай не будем ее ждать, безнадежное дело. Тетя раньше полудня не проснется. Она всю ночь марала бумагу. Начала новый роман. Исторический. Вроде бы по заказу какого-то богатого бизнесмена. Она тебе не говорила? Когда мы все ложимся спать, она пишет. Писатель-призрак!

Селин посмеялась собственной шутке. Я промолчал.

Мне было больно оттого, что Нур стала писателем-призраком. Литературным рабом. Все, что связано с Нур, причиняло мне боль.

– Хорошо, я встаю. Только дай мне, пожалуйста, две минуты, чтобы прийти в себя и умыться. Подожди снаружи.

Селин, недовольно ворча, встала и направилась к двери. Что это за панибратство такое, откуда взялось? А вот именно так и бывает, дружище Бурак, когда пьешь с девушкой вино из одной бутылки в ночной темноте. Наверняка я под влиянием выпитого рассказал ей что-нибудь о себе, и теперь Селин чувствует, что я стал ей ближе.

Я сбросил одеяло и сел на своей односпальной кровати. Голова продолжала раскалываться. Я налил в стакан воды из графина, что стоял на тумбочке, отпил немного и приложил стакан к виску, потом к другому. От прохладного прикосновения голове стало полегче, но я все еще был не в том состоянии, чтобы сразу встать и куда-то пойти. Мой взгляд остановился на картине, висевшей над тумбочкой. Это была картина Ширин Сака: корабль в игре голубых теней и света. Тонкие черные силуэты на палубе сливались с клубами дыма, идущего из непомерно огромных труб. Лиц у людей не было. В руках они держали белые платочки. На заднем плане – зеленые горы с вырезанными в склонах каменными домиками или, может быть, гробницами. С горных вершин спускается туман, и нос корабля уже скрылся в этом тумане. Почему-то эта картина навела меня на мысли о Сюхейле Булут – безвременно ушедшей матери Нур. О единственной дочери Ширин Сака.

Я не был знаком с Сюхейлой-ханым. Она умерла в последний день тех праздничных выходных, когда мы познакомились с Нур. В тот день, когда мы вернулись в университет. Точнее, в ту ночь, когда мы ехали на автобусе из Фетхие[6] в Стамбул. Я понимал, что это глупо, но все равно многие годы в глубине души злился на эту бедную женщину – за то, что она погубила нашу любовь. Как будто если бы ее сердце не остановилось в ту ночь, у нас с Нур завязались бы нормальные, стабильные отношения. Теперь, глядя на окутанные синеватой дымкой вытянутые силуэты на картине Ширин Сака, я отчетливее, чем раньше, понимал, что все эти годы носил в себе эту злобу. Если бы мать Нур не умерла, Нур полюбила бы меня. Я искренне в это верил. Какая глупость!

Еще один стакан воды. Мое горло превратилось в пустыню. Увлажнить его не получалось: вода, не вступая с ним во взаимодействие, проскальзывала прямо в желудок. Я встал, с графином в руке подошел к окну, раздвинул тюлевые занавески и выглянул в сад. Садовник с погасшей сигаретой в уголке рта поливал из шланга сухую землю. Деревья, цветы, растения в горшках – все тут засохло. И сама Ширин-ханым, и Садык были уже слишком стары, чтобы ухаживать за садом. А когда-то здесь была такая красота! Разноцветные розы, оплетающая ограду жимолость, радующие глаз фиолетовые и красные цветы бугенвиллии…

Мне захотелось разбудить Нур и поговорить с ней о том утре, когда мы вместе шли в Босфорский университет. Пройти по разделяющему наши спальни коридору мимо ванной, постучать в дверь, растянуться рядом с Нур на кровати, и пусть то она вспоминает, то я. Так, словно просматривая старый-старый фильм, мы снова заглянули бы в свою юность. Нет, не выйдет! Проход сторожит Селин. К тому же Нур сильно рассердится, если я нарушу ее драгоценный сон. Да и вообще, кому захочется вспоминать тот день, когда тебе сообщили о смерти матери?

Придется вспоминать в одиночку.

И я вспомнил.

Нур машет мне рукой и улыбается, зажав в зубах телефонную карточку. Сейчас она будет звонить своей маме. Мы находимся в кампусе, утопающем в зелени и окруженном симпатичными зданиями с красными крышами – учебными корпусами университета. Я сижу на больших ступенях, которые студенты на английский манер называют степами[7]. Отсюда все внизу выглядит словно на театральной сцене: возвращающиеся в общежитие студенты с чемоданами в руках, красивые загорелые девушки, кошки, полеживающие на лужайках и греющиеся на весеннем солнышке… Мир разыгрывает для меня свою самую прекрасную пьесу. Ветерок играет разноцветным платьицем Нур, идущей к телефонной будке. Парни, разгуливающие по кампусу, оборачиваются, чтобы полюбоваться ее красивыми загорелыми ногами. Платье совсем коротенькое, особенно для мая. И цвета его – оранжевый, красный, желтый – слишком яркие, летние. Пока мы не приехали в город, платье не казалось мне таким уж коротким. А теперь оно начало меня беспокоить. Я подношу руки к носу. На моих пальцах – запах ее волос. Жимолость, соль и песок. Этим утром мы вернулись с моря. Сойдя с автобуса, сразу направились в университет, потому что Нур хотела успеть на лекцию по гносеологии.

– Да прогуляй ты эту лекцию, потом возьмешь у кого-нибудь конспект.

Так я говорил ей по дороге в Стамбул. Помощник водителя разносил пассажирам автобуса – кофе. Воскресенье уступало место понедельнику. Праздник переходил в будни, сказка сменялась реальной жизнью, и я крепко держался за Нур, чтобы не потерять ее. Перебирал пальцами ее взъерошенные волосы. Автобус на полном ходу несся к городу по недавно построенной автотрассе. Нур сонно смотрела в окно. Справа от нас простирались спокойные, идеально гладкие воды залива, отсвечивая сиреневым, розовым, фиолетовым… Это было совсем не похоже на то кристально-голубое море, в котором мы с радостными воплями бултыхались целую неделю. Вид залива тревожил меня. Хотелось вернуться назад.

– Не получится. Этот раздел философии – факультатив. Ни с кем из тех, кто на него записался, я не знакома. Да и в любом случае я с трудом понимаю чужие конспекты. Нужно пойти.

И мы пошли, но Нур на ту лекцию не попала.

Уже расцвел багряник. Фиолетовые холмы, синее море, изгиб Босфора и зеленые сосны, спускающиеся к Южному кампусу, – все это вместе было необычайно красиво. Мимо нас, держась за руки или в обнимку, проходили парочки. А я все никак не мог решиться взять Нур за руку. Она задумчиво шагала рядом со мной с огромным рюкзаком на спине, а к рюкзаку еще были прицеплены палатка, спальный мешок и болтающиеся из стороны в сторону металлическая походная кружка и фляжка. На коротко стриженных волосах белела высохшая морская соль, оставшаяся после нашего последнего вечернего купания. На загорелом лице застыло равнодушно-усталое выражение. «Наверное, утомилась после долгой поездки», – утешал я сам себя. Невозможно было поверить, что все осталось так далеко: наша бухточка, наш безлюдный пляж, до которого можно было добраться только с моря, те вечера, когда мы пили вино, жарили на костре колбасу и разглядывали созвездия, а потом, влажные от пота, исступленно сливались в объятиях в нашей крохотной палатке.

Когда мы дошли до центральной лужайки, Нур повернулась ко мне, мило, по-детски улыбнулась и мягко сказала:

– Послушай, что я скажу, Бурак. Лекцию я прогулять не могу, а вот после нее у меня трехчасовое «окно». Я могла бы поехать домой, забросить рюкзак… Но давай лучше посидим на лужайке. Купим в кафе пирожков с картошкой и чая. Я даже по противному университетскому чаю соскучилась. Ну, что скажешь? А если захочешь, можем даже спуститься к крепости[8]. Купим в буфете сосисок, посидим в «Али-Бабе».

Она взяла мою руку в свою – горячую, твердую. Все мои тревоги вмиг рассеялись. Хотелось смеяться во весь голос. Если бы не этот огромный рюкзак, я обнял бы ее, притянул к себе. А так я просто глупо кивнул. Нур сняла рюкзак и достала из кармана на молнии карточку для оплаты таксофона.

– Сбегаю позвоню маме, скажу, что приехала, чтобы она не волновалась. Ты пока посиди тут, на степах. Я буквально на две минуты.

Давай остановим время на этом мгновении, Нур. Скажем «стоп», и фильм замрет на этом кадре. Дойдя до телефонной будки, обернись и помаши мне рукой. Пусть на твоих губах играет детская улыбка. Пусть ветер треплет твое коротенькое разноцветное летнее платье. Пусть проходящие мимо парни пялятся на твои ноги. Обернись и посмотри на меня. Улыбнись с зажатой в зубах телефонной карточкой и помаши мне рукой.

Пусть время окажется не властным над самым счастливым мгновением моей жизни.

Трубку сняла не мама. К телефону подошел Фикрет, старший брат Нур. Тем утром с Сюхейлой Булут случился инфаркт. Не дослушав, Нур выронила трубку и вышла из будки. Трубка так и осталась болтаться на шнуре. Нур сделала два шага. Какой-то парень протянул ей забытую в таксофоне карточку. Нур подняла голову и посмотрела на меня, сидящего на степах. Недавняя детская улыбка исчезла, на лице застыло выражение жестокой острой боли. Я был растерян. Это была растерянность зрителя, который рассчитывал посмотреть самую прекрасную пьесу, которую только может предложить ему мир. Лишь много позже я понял, что именно эта жестокая боль, а не время, уничтожила, вдребезги разбила прекраснейший момент моей жизни.

Нур никогда больше так не улыбалась. Ни мне, ни другим.

[6] Фетхие – город- курорт на юго-западе Турции.

[7] От англ. steps – ступени, лестница.

[8] Имеется в виду османская крепость Румелихисары, расположенная на берегу Босфора.