— Ты мне тоже.
Я удивленно вздрагиваю.
— Правда?
— Ну да, я просто не хотела разрушать нашу дружбу, понимаешь? — она тихо смеется, поднимая руку, чтобы обхватить мой подбородок. — Ты мне нравишься, но я не была уверена, что ты чувствуешь то же самое, поэтому не хотела рисковать, — признается она со смущенной улыбкой.
Мое сердце колотится в груди, перебирая клапаны, чтобы наверстать упущенное.
Это происходит на самом деле?
— Ладно, я сейчас чувствую себя очень неловко, так что мне нужно, чтобы ты что-нибудь сказал, или поцеловал меня снова, или…
Я ныряю, чтобы завладеть ее губами, прежде чем она успевает закончить предложение, и целую ее до чертиков. И хотя тот первый поцелуй был волшебным, он не идет ни в какое сравнение со вторым. Я поднимаю ее на руки, крепко прижимая к себе, пока я опустошаю ее своим языком, губами и зубами, не вырываясь за воздухом, пока не оказываюсь на грани удушья.
— Черт, ну, думаю, это решает дело. Не могу поверить, что ты моя девушка, — говорю я недоверчиво, пытаясь отдышаться. — Моя.
— И ты мой, — отвечает она, самодовольно ухмыляясь и дотрагиваясь до кончика моего носа кончиком пальца. — Не смей забывать об этом, Мэддокс Кесслер. Это я и ты.
— Ты и я, — соглашаюсь я, с благоговением глядя на нее, когда весь мой мир поворачивается вокруг своей оси, все неровные кусочки наконец-то складываются воедино и обретают смысл.
Она извивается возле меня, и я ослабляю хватку, позволяя ей соскользнуть вниз по моему телу и найти опору в снегу.
— Ну, раз уж с этим покончено, что теперь? — спрашивает она, засовывая руки в передний карман толстовки и вопросительно наклоняя голову.
Низкий смешок вырывается из моей груди, когда я тянусь к ее руке, вытаскиваю одну из ее рук обратно из кармана и сжимаю ее в своей.
— А теперь пойдем ворошить дерьмо, как мы всегда это делаем, — говорю я, приподнимая брови. — С этого момента мы герцог и герцогиня гребаного хаоса, детка.
2
Мое сердце бешено колотится, когда я бегу по лесу, грязь хлюпает под моими лапами. Ранее здесь пронесся шторм, и теперь влажная местность лесной подстилки замедляет мое продвижение.
Надеюсь, их это тоже замедляет.
Я слышу, как они преследуют меня по горячим следам. Я бегу так быстро, как только могу, грудь вздымается, а легкие горят от усилий, но все равно это кажется недостаточно быстрым. Я отстаю от усталости, а они начинают догонять меня на своих квадроциклах.
Гремят выстрелы, оглушительный звук каждого из них эхом разносится по лесу вокруг меня, как похоронный звон. Одна просвистела мимо моего уха, так близко, что я почувствовала жар пули, прежде чем она вонзилась в ствол дерева прямо передо мной, кора раскололась от удара.
Слишком близко.
Они слишком близко, и листва вокруг меня начинает редеть. Впереди есть поляна. Если меня поймают там, на открытом месте, я знаю, что мне конец.
Воздух пронзает вопль — резкий, полный боли вой другого волка. Одного я узнаю слишком хорошо. Как только я слышу это, что-то внутри меня ломается, волна боли проносится по моим конечностям и заставляет меня спотыкаться. Мое тело сжимается в агонии, когда связь между нами разрывается, такое ощущение, что ее физически сдирают с моей кожи.
Моя пара.
Он мертв.
Осознание обрушивается на меня, когда раздается еще один выстрел, жар пули пробивает плоть моего бедра. Жгучая агония настолько сильна, что на мгновение ослепляет, из меня вырывается пронзительный визг, когда я безуспешно пытаюсь найти опору.
Потом я вижу их.
Уже слишком поздно.