Русский. Мы и они: читать начало книги онлайн

– Это чрезвычайно важный пленник, – произнёс прибывший, – не подлежит ни малейшему сомнению, что он принадлежал к военному заговору и знает о нём. Многие из тех, кто в него входил, убежали в отряды, но кажется, что ещё больше их в полках; они устраивают заговоры и расширяют. Правительству необходимо открыть их имена; они, наверное, были и есть в связи с тем Наумовым, за него нужно серьёзно взяться. Ведь он служил, по-моему, в вашем полку. Какой у него характер?

– Он мало у меня был, я мало его знаю, – отвечал генерал, огорчённый этим воспоминанием, – какой-то молчаливый и скрытный.

– Как с ним поступить? Что думаете? – спросил прибывший.

– Не могу вам объяснить, посмотрите по первым допросам.

– Как дезертира, – сказал мрачно аудитор, – его неизбежно нужно наказать смертью, поэтому нечего задумываться над выбором средств. С теми людьми, которые могут быть выпущены, нужно всегда смотреть на то, что когда-нибудь могут вернуться на свет, говорить, а что хуже, писать. Примеры бывали. Но с заранее обречёнными нет церемонии, это досадная вещь, – прибавил он с улыбкой гиены, – но дело политическое, дело политическое!

Генерал поглядел на него, их глаза встретились, они поняли друг друга. Недолго там пробыв, аудитор поклонился и велел проводить его в дом, в котором сидел пленник.

На крыльце его встретил Книпхузен, который уже с ним раньше познакомился и в коротком разговоре впечатлил его своим петербургским чириканьем.

– А! А! – хватая его за руку, воскликнул аудитор. – Ты учился с этим Наумовым; скажи мне лучше, какой у него характер?

Барон немного задумался.

– Хм! – сказал он. – Это нелегко обрисовать. Человек твёрдый, неустрашимый, железный – и однако слабый.

– Как это? Как это? – жадно глотая эти слова, спросил допрашивающий. – Одновременно железный и слабый?

– Да, – отвечал Книпхузен, – ручаюсь вам, что силой ничего от него добиться будет нельзя, скорее мягкостью и добротой…

– Как вы думаете? – спросил иронично аудитор. – Ну, такие люди, правда, встречаются, но крайне редко. Я вам скажу: сто розг, двести в один день – это глупость! Но пусть-ка человека сломает голод, начнут есть вши, спалит жажда, замкнутое пространство измучает, тогда и после десяти заговорит. А он ловкий? – спросил он через минуту.

– Достаточно! – ответил барон.

– А хладнокровный?

– Очень.

Аудитор подумал и пошёл за солдатом.

В комнате, в которой лежал Наумов, окна со стороны двора были забиты досками, даже днём капелька света пробиралась через щели; несмотря на то, что на дворе было тепло, холод и сырость неприятно давали о себе знать. На влажном полу лежала горсть гнилой соломы, а на ней узник в лохмотьях. Его голова была низко опущена, волосы растрёпаны, его глаза смотрели вверх и были неподвижно устремлены в потолок.

Дверь легко отворилась и в компании двух офицеров вошёл бледный гость, за которым несли кипу бумаг, столик и стулья.

Наумов не двинулся, по-прежнему смотрел вверх и, должно быть, был мыслями на небесах.

Немного учитывая то, что барон поведал ему о характере узника, аудитор решил сначала быть мягким. Его голос был сперва мелодичным и полным какой-то глубокой жалости, черты лица выражали чуть ли не сочувствие, невольное и робкое. Добавленные офицеры оставались по-прежнему молчаливыми свидетелями допроса. Наумову приказали встать, чтобы объясниться; он поднялся, кандалы загремели, а так как с ними ему тяжело было стоять, он опёрся о стену.

Первые вопросы касались его происхождения, молодости и службы; они уже довольно хорошо знали всё прошлое. Станислав рассказывал кратко, решительно, спокойно. Когда дошло до последних событий, аудитор признал правильным предварить допрос вступлением, на впечатление которого, видно, много рассчитывал.

– По моей обязанности, – сказал он, – мне нужно вас предостеречь и склонить, чтобы вы не придерживались фальшивой системы утаивания правды и продолжать упорно сопротивляться. Хотя ваше положение весьма печально и не могу от вас скрыть, что спасти вашу жизнь было бы почти чудом, однако есть обстоятельства, которые могли бы повлиять на суд, на вид наказания, а может, даже на какое-нибудь помилование. Поэтому из чувства человечности я хотел бы вас склонить, чтобы вы искренне отвечали на то, о чём я вас буду спрашивать. Правительство уже знает и знает очень много, тем не менее оно хочет расспросить о мельчайших подробностях заговора, к которому вы принадлежали. Раскаяние и прямота могут быть вам засчитаны.

– Очень вам благодарен за совет, – ответил Наумов холодно, – но не чувствуя в себе ни раскаяния, ни жалости; не буду таким подлым, чтобы копировать их. Я убеждён, что тот, кто однажды поклялся хранить правду, всегда должен ей следовать. Поэтому я не отрекаюсь от того, что оплачиваю жизнью, лгать и оправдывать себя не буду. Что касается других, даже если бы мог спасти себя предательством, так, наверное, не сделал бы.

Эти смелые слова изумили аудитора, который, сжав губы, молчал, а когда Наумов прекратил говорить, сказал уже чуть суровей:

– Искренними признаниями вы немного можете улучшить ваше положение, но очень дерзким выступлением против суда вы можете его ухудшить. Я надеюсь, что вы меня понимаете; мы тут нянчиться с вами не будем.

– Я также надеюсь, – отвечал Наумов, – что вы не думаете, что я настолько глуп, что в моём положении можно чем-либо заблуждаться. Я отлично знаю тайны цитадели и ваши способы допроса. Я готов ко всему…

После этого эпизода чиновник будто пожалел, что минуту назад строил из себя человека; он сухо и холодно приступил к дальнейшему допросу.

– Вы принадлежите к заговору офицеров против законной власти, вы общались с Герценым, на улице… устраивались сходки, там бывал проездом несколько раз через Варшаву Зигмунд Сераковский, бывали X… Y… Z…

Здесь он произнёс имена.