Русский. Мы и они: читать начало книги онлайн

– Полковник, хоть этого одного! – повторили хором Другие.

– Братья и товарищи, прошу вас, за этого одного, – сказал Наумов, прижимая к груди руку. – Сделайте это для меня и позвольте, чтобы ему дали свободу. Пусть идёт к своим и рассказывает, как мы обходимся с пленными.

– Ну, ну! Воля ваша, пане полковник, – сказал Боциан. – Не дай Боже, чтобы вы попали в его руки, потому что он вас, верно, не простит.

Наумов, видя сильное раздражение и боясь, как бы его сильней не упрашивали, шепнул Книпхузену:

– Забирайте его и уходите.

Не долго думая, барон толкнул Никитина, подал руку полковнику и, взяв приготовленный пропуск, спешно начал выбираться. Никитин, едва кивнув головой своему избавителю, поспешил за бароном. Из соседней деревни была взята фура для перевозки захваченных карабинов и ранцев, барон с товарищем сели на неё, а Никитин, дав по шее вознице, велел ему ехать как можно быстрее, чтобы выехать из лагеря. Сперва оба молчали, но когда очутились в поле, Никитин первый сказал понуро:

– А! Собаки! Пусть мне кто-нибудь из них попадётся в руки! Я не буду таким глупцом, чтобы отпустить на свободу. Они мне заплатят за тот страх, которого я натерпелся, пока меня не освободил этот герой Наумов… О! Если бы я его схватил, висел бы у меня… и так верёвка его не минует!

Книпхузен усмехнулся.

– Добрый из тебя товарищ! – сказал он.

– У меня нет ни товарища, ни брата, – прервал Никитин, – кто на стороне этих проклятых ляхов. Народ весь поубивать, женщин в Сибирь загнать, костёлы пожечь, города разрушить, леса вырубить, а прислать сюда нашего брата русского; пусть он тут землю берёт и хозяйничает, тогда будет мир. Раз и навсегда это завершить; когда четыре миллиона трупов сгниёт, земля для нас после этой грязи будет более плодородной.

– А что там о нас история напишет? – спросил барон.

– И история, и историки пусть себе пишут что захотят, лишь бы мы победили и имели деньги и силу; они смогут сделать нас героями! У нашего царя достаточно золота, чтобы купить себе таких, которые поймут, покажут, что мы совершили великое дело.

И он дико рассмеялся.

Он невольно угадал, что вскоре вся русская журналистика должна была сделать.

После отъезда Наумова из Варшавы Магда и Ления, видя, что преследования увеличиваются, а мать болеет и нуждается в отдыхе, решили поехать к одному из братьев, который с недавнего времени жил в деревне. Перешла ему от жены маленькая собственность в Плоцком. Женщинам казалось, что, чем дальше от очага, тем меньше будут переносить притеснение русских.

Возможно, у них на уме было и то, что в случае каких-нибудь событий в государстве, они будут более полезными в провинции. Наконец, может, Магда, не признаваясь в этом, питала какую-то надежду, что там скорей увидит Наумова. Таким образом, они выехали из Варшавы, прощаясь с ней не без тоски, потому что были привыкшими к этой городской жизни, и никогда другой не знали. Самым дальним пунктом их деревенских экспедиций бывали Беляны, Мокотов, Биланов, а редко когда Озёрна и Милосна. В этой деревенской жизни, такой отличной от городской, всё для них было полно удивления и тайн; их восхищала природа, известная им больше по книжкам, чем из реальности, удивлял крестьянин, которого до сих пор видели только на рынке и в романах Грегоровича. Настоящие леса, широкие поля, немытые пейзажи, невозделанные, казались им гигантскими и дикими, а когда пришлось познакомиться с одной стороны с обилием деревенской жизни, с другой – её простотой, должны были пройти послушничество, которое для весёлых девушек было постоянной забавой.

Деревенька пани Феликсовой Быльской была маленькой, но одной из наиболее счастливо расположенных в околице. На неплохой песчаной почве, близ судоходной реки, с прекрасным лесом и старинной шляхетской усадебкой, окружённой липами, вид из которой достигал далеко на зелёные луга, поля и леса. Поблизости не было местечка, но деревенек и поселений полно. Усадьба царила над околицами, а поскольку она некогда, должно быть, была очагом больших владений, принадлежал к ней приходской костёлик и дом священника, стояли они в другом конце деревни, живописно окружённые елями и берёзами.

Пан Феликс Быльский, также новичок в деревенской жизни, как и его родня; чуть раньше осевший в деревне, он с невероятной горячностью брался за хозяйство, с которого обещал себе золотые горы. Его жена, маленькая энергичная женщина, неустанно смеющаяся, словно постоянно хотела показывать белые зубки, крутилась вместе с ним около дома, а большая её работа больше походила на развлечение, чем на фермерский труд.

Ления и Магда вбежали туда как раз в минуты, когда повсюду разрасталось восстание. Леса, тогда ещё роящиеся людом и тем самым полные больших надежд, придавали той весне двойное очарование возрождающейся жизни. От села к селу бегали брички, конные посланцы и сновали таинственные личности, искусно выбранные, так, чтобы русский ни одной плохой мысли в них не разглядел.

Деревенька пани Феликсовой лежала вдалеке от больших трактов и редко могла видеть русских, что делало её удобной для совещаний членов народной организации и формирования вооружённых сил. Феликс был таким же горячим патриотом, как покойный Куба, но имел иные понятия о средствах, какие надлежало использовать против неприятеля. Сам он готовился сесть на коня, а молодая жена и мать не могли его задержать никакими представлениями, что иначе он может быть гораздо более полезен делу.

Легко догадаться, что при таком настроении Феликса и удобном положении деревни, усадьба постоянно была полна и соседей, и далёких гостей, и множества послов, мчащихся на все стороны. Девушки целый день делали повязки и бинты, шили хоруговки, а пани готовила запасы для многочисленных гостей, которые могли прийти.

Кроме этой толпы крутящихся неустанно людей, ежедневным посетителем был ещё приходской священник, старичок странно выглядящий в деревенском приходе. Он был не создан на клирика нашего времени и на скромного приходского священника маленькой деревеньки. Может, именно потому, что боялись его в другом месте, забросили его в этот отдалённый уголок. Был это человек суровых обычаев, апостол духа Евангелия, но слишком мало привязывающийся к её букве и к внутренним обрядам, которые обычно больше уважаемы, чем сами евангелические истины.

Ксендзу Зембе было уже около шестидесяти лет, но держался просто, был здоровый, крепкий и сильный. Голос имел мощный, взгляд ясный, лицо некрасивое, но серьёзное, деревенская жизнь и тяжкая работа выработали в нём силу, какой мало молодых может похвалиться. Он помнил довольно давние времена, потому что родился в начале того века, который начался полным упадком Польши. Как Иеремия, он также страдал над несчастьями родины, но приписывал их не столько злобе соседей и их хитрым заговорам, сколько собственной вине поляков, которые первые приняли нападки на целостность страны со странным безразличием.

– Наши грехи нас сгубили, – говорил ксендз Земба, – нас сегодня горсть, потому что только горсть хотела иметь всё для себя! Эгоизм погубил Польшу, а те, что её проели, пропили, прокричали, дадут за неё перед Господом Богом отчёт.

Новость о событиях в Варшаве глубоко тронула старичка, на большие похороны второго марта он полетел в столицу, вернулся заплаканный и оживился немного надеждой, но позже как-то хмуро начал на всё поглядывать. Был молчалив и задумчив, ничего хорошего не предсказывал. Обычная вечерняя прогулка вела его в усадьбу в Руссове, где молодой запал нового поколения пробуждал в нём немного весёлости. Жадно выпрашивал всякую новость из Варшавы, воздерживался от суждений и, ежели не хмурый, то молчаливый, медленно возращался домой. Требовали от него суждений о событиях и прогнозов на будущее. Те были обычно довольно чёрные, потом нападали на ксендза, а он только шептал потихоньку:

– Utinam sim falsus vates!

Самой весёлой болтушкой этой маленькой группы была пани Феликсова, ангелом грусти – Магдуся. Ления разделяла иногда весёлость жены брата, иногда – тайные слёзы сестры. Жизнь летела быстро, как обычно в те времена, когда одни за другими летят всё более свежие события, а решающего конца предвидеть нельзя. Чудесная весна восхищала всех, особенно девушек, которые до сих пор её видели только в Саксонском саду.

Отряд, которым командовал Наумов, был довольно далеко от Руссова, однако же Магда, о месте пребывания которой Наумов знал, получала от него письма и, хотя не признавалась себе, всегда думала, что он когда-нибудь должен приехать, чтобы её увидеть.

Между тем, ещё прежде чем в других сторонах появились растущие польские отряды, начали подтягиваться русские и несколько раз на короткое время посетили это уединённое место. Они не были ещё так разъярены, как поздней, и не имели повода для более сурового обхождения с мещанам околицы, однако же контакты с ними были очень неприятны. Все женщины обычно прятались, а эконом с паном Феликсом занимались приёмом.

Говорили друг другу мало, поглядывали с одинаковым недоверием, но не доходило до каких-либо конфликтов. Все средства угнетения страны только позже стали систематически использовать, дабы лишить страну всякой жизни.