Русский. Мы и они: читать начало книги онлайн

– Убитый в апреле, – сказала Магда.

– А ещё?

– Мать и две дочки, – сказала смело Магда.

На мгновение замолчали.

– Ну ладно, – ответил комиссар, – ну ладно, а может, кто-нибудь скрывается? Нужно обыскать квартиру.

– А чего вы ищете, господа? – спросила пани Быльская.

– Это нам виднее, – отозвался полицейский и ступил вперёд.

Он дал, однако, знак одной из девушек, чтобы не боялась, и пошёл вместе с офицером… осмотрели первую комнату. На пороге другой стояла бледная мать, предчувствуя сердцем, что ищут, должно быть, Наумова. Таким же было убеждение всех, которых испугало это ночное нападение. Его нельзя было истолковать. Комиссар, казалось, имеет желание обыскать всё жилище. К счастью, была это только форма; давний знакомый пани Быльской и её покойного мужа, комиссар играл комедию.

Магда рассмотрела в его лице некий признак сострадания, а он, может, в её побледневшем лице угадал страх, который он не мог себе объяснить; понял только, что не нужно допускать слишком строгого обыска комнат.

– Пане благодетель, – отозвалась старая Быльская, – я тут, бедная вдова, живу с двумя дочками, нас три женщины; чего вам тут искать?

– Ого! – сказал офицер с русским остроумием. – Где две такие красивые девушки, туда очень может кто-нибудь третий притащиться.

Магда, которая дрожала за Наумова, вынесла эту шутку, смахивающую на дерзость, почти терпеливо; боялась раздражать ответом и только умоляла комиссара глазами, чтобы старался остановить военного.

– Действительно, – сказал комиссар, – тут особенно нечего искать, вы, капитан, можете избавить себя от усилий.

– Поэтому прошу вашу милость сесть тут в кресло в салоне, а я сам обойду комнаты, – сказал шутливо военный, лицо которого было совсем не грозным.

В ту же минуты он пошёл. Испуганная Магда, видя, что он направляется прямо в ту комнату, в шкафу которой она спрятала Наумова, сначала посмотрела на комиссара, который стоял, как вкопанный, затем, испуганная, побежала за офицером.

Капитан шёл впереди и за его плечами виден был шкаф, дверь которого как раз в эти минуты отворилась. Наумов, сидевший посередине, не догадываясь об опасности, вытянул руку, чтобы её закрыть.

Капитан подошёл именно в эту пору, чтобы заметить это движение. Магда чуть не упала и крикнула бы, если бы капитан, обращаясь к ней с пальцем на устах, не сказал потихоньку на французском языке:

– Видите, как я хорошо догадался; где такие красивые дамы, там почти всегда кто-нибудь в уголке прячется! Но кто видел такое, чтобы не закрывали шкаф на ключ!

Сказав это, прежде чем бедная девушка имела время придумать ответ, он живо подошёл к шкафу, отворил дверь, и Магда ничего больше не видела, потому что её голова закружилась, блеснуло в глазах, и она упала в обморок на руки сестры, которая шла за ней.

Однако, сверх всякого ожидания, произошло дивное чудо: офицер слегка отворил шкаф, заглянул, мгновение слышен был какой-то шёпот, а когда Магда отворила глаза, уже ни комиссара, ни солдат, ни офицера не увидела. Видя рядом с собой мать и сестру, она даже не смела спрашивать о Наумове, когда взгляд её, падая ниже, заметил его, стоявшего на коленях у её ног, с выражением огромного чувства на лице.

– Что это было? Сон? Мечта? Где те русские? Что с ними стало? – воскликнула она, пробуждённая.

– Не беспокойся, – отвечал Наумов, – Господь Бог учинил чудо; но кто однажды так спасся, как я, во второй раз в подобном случае так не должен подставлять себя. Они не искали меня, а обыскивали все дома ради набора в армию, который начался. Я пал бы жертвой, если бы не то, что офицер является моим добрым приятелем, и если бы не то, что комиссар задержался в гостиной.

В самом деле, по какой-то случайности барон Книпхузен был назначен в помощь комиссару в эту часть города. К величайшему удивлению он обнаружил в шкафе Наумова, но имел столько самообладания, что не крикнул, и, пожав ему только с улыбкой руку, вернулся в гостиную. Однако долго ещё вся семья дрожала, размышляя над неслыханным счастьем, которое спасло Наумова. Для него и этот набор и случай были как бы знаком, что должен был вместе с другими выйти в поле. Он не хотел дольше оставаться в городе и дать себя схватить где-нибудь в углу.

Молодёжь, убегяющая от набора, уже начинала выходить из Варшавы; она требовала командиров, а Наумов, как офицер, был назначен уже к первому формирующемуся отряду. Этот вечер ускорил уход, он решил следующей ночью выехать. А когда Магда опомнилась, он тихонько шепнул:

– Вместо того чтобы попрощаться завтра, нам нужно попрощаться уже сегодня, не могу дольше оставаться в Варшаве; может, не смогу уже прийти к вам, а поэтому, дорогая сестра, будь здорова!

– Подожди, – отвечала мужественная девушка, к которой уже вернулась вся отвага и хладнокровие, – завтра будет, как захочешь, но сегодняшней ночью невозможно выйти, потому что тебя на улице сцапают. Кто же знает, свидемся ли мы ещё в жизни? Посидим и поговорим эту последнюю ночь спокойно, раз ты так счастливо спасён; сегодня не отпустим тебя. Ведь, правда, мама?

Мать, которая шептала какую-то молитву, ещё от страха прийти в себя не в состоянии, только кивнула головой, а Ления подтвердила слова сестры, сообщив, что на улице было полно солдат. Заново зажгли лампу, обе сестры закрутились возле второго чая, и все сели вокруг круглого стола.

В жизни этих двоих людей эта январская ночь среди тихой беседы стала памятной; с улицы до них долетали странные крики, страшные стоны взятых силой на военную службу и семей, которые рыданием и плачем провожали несчастных приговорённых. Каждый такой отголосок среди молчания ночи пронимал дрожью, потому что за ним чувствовалось несчастье, выражением которого он был.

Воображение дополняло этот сдавленный отголосок боли ужасным изображением отчаявшейся семьи. Из уважения к святости этого страдания с каждым разом все умолкали, слушая его как молитву, которая должна была принести Вожье возмездие. В таких впечатлениях, грустно и торжественно протекла эта ночь, подобная бдению над ложем умирающего.

– Не задерживаю тебя, Станислав, – произнесла, заметив белеющий в окнах день, Магдуся. – Иди на защиту этой бедной страны, детей которой отнимают от матерей, мужей – от жён, которой даже стонать не разрешено, когда скорбит, и нужно целовать руку, которая его бьёт. Не была бы я полькой, если бы смела отговаривать тебя от самопожертвования.