Учение было великолепным. В эти ясные дни позднего лета стояла чудесная погода, легкое волнение покрывало зеленоватую поверхность моря, ночное небо сияло звездами. В свободное время мы слушали по радио сообщения из Германии. Голос диктора, доносящийся сюда, за тысячу миль от родины, вызывал теплое чувство. Однако сами сообщения были наполнены тревогой и ощущением близости войны. Учение, которое мы начали с таким усердием, утратило смысл, и стало отчетливо заметно, как встревожены люди.
Свободные от вахты часто без сна лежали в койках и вели разговоры о политике. Особенно неутомимым был Густав Бём. Из него сквозило всезнание по всякому поводу.
Но в глубине души все мы не верили, что разразится война, по крайней мере, большая война. Потому что мысль о том, что большие народы могут позволить себе новую мясорубку, была слишком невероятной.
И все-таки она началась.
Я отчетливо, как сегодня, помню тот час, когда мы узнали о войне. Это было третьего сентября в десять часов утра. Мы с Эндрассом стояли на мостике. Дул свежий северо-западный ветер и море покрывали пенистые волны, с шумом перекатываясь через носовую палубу. Лодка шла средним ходом. Со стороны кормы доносился успокаивающе равномерный стук дизелей.
Вдруг истошный крик снизу:
– Господин капитан-лейтенант! Господин капитан-лейтенант!
Из рубочного люка появляется Хэнзель. Лицо его бледно и, задыхаясь, он выпаливает:
– Господин капитан-лейтенант! Внеочередное сообщение. Война с Англией!
Я камнем надаю по поручням вниз. В центральном посту перед приемником стоят Шпар и еще двое. Из приемника гремит военный марш, будоражащий нервы. Они стоят молча.
– Ну, что? – спрашиваю я.
– Сейчас повторят, господин капитан-лейтенант! – шепчет Шпар.
Музыка прекращается, и голос диктора сообщает:
«Вы слушаете Всегерманское радио! Передаем экстренное сообщение радиослужбы. Британское правительство в своей ноте Германскому правительству выдвинуло требование возвратить немецкие войска, вошедшие на территорию Польши, в места их исходной дислокации. Сегодня, в девять часов утра, через английского посла в Берлине была передана вызывающая нота о том, что если до одиннадцати часов Лондон не получит удовлетворительный ответ, то Англия будет рассматривать себя в состоянии войны с Германией.
На это британскому послу дан ответ, что Германское правительство и немецкий народ отклоняют ультимативные требования Британского правительства, не принимают их и, тем более, отказываются выполнять».
Затем оглашается немецкий меморандум, и вновь гремит музыка военного марша.
Мы молчим. В моей голове возникает цепь рассуждений, быстрых и точных, как в машине .
Война объявлена! На море это означает войну по призовым правилам. Область ведения операций – по собственному выбору.
В лодке – полная тишина. Ее нарушают только звуки марша из приемника. Все как будто задержали дыхание в ожидании нечто невероятного, что должно произойти. Эти трое тоже смотрят на меня, как завороженные.
Я склоняюсь над картой и жестом подзываю Шпара.
– Курс двести двадцать градусов. Мы будем действовать здесь, – говорю я ему осипшим голосом и показываю маршрут.
В отдалении слышится чей-то голос:
– Боже, будь милостив к тем, кто виновен в этой войне.
Я медленно поднимаюсь на мостик. Эндрасс и оба сигнальщика смотрят на меня вопросительно.
– Да, Эндрасс, теперь дело зашло далеко.
– Ну, это не могло не случиться, – ответил он серьезно.
Я отдаю распоряжения: «Верхней вахте наблюдение вести через бинокли. При обнаружении чего-либо немедленно докладывать мне. Особое внимание обратить на самолеты и перископы вражеских лодок!»
Эндрасс молча отдает честь. Я снова спускаюсь вниз. В моей каюте – маленькой выгородке в корме центрального поста, где я отдыхаю и работаю с документами, я начинаю вести дневник боевых действий. Сделав начальную запись, я откидываюсь на койку…
«Итак, война», думаю я, «наступил час испытания на прочность». И так как я знаю, что скоро мне могут потребоваться все мои силы, я должен поспать. И действительно вскоре засыпаю.
Меня будит крик с мостика: