Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники: читать начало книги онлайн

– Все люди ко мне сейчас обращаются, – бесхитростно похвастался он. – Каждая бабка, как только света нет: «Леонтьич, помоги!»

Помогал.

Пётр Озолин

Маленький дом посреди грязного снега, закрытая на проволочку (легко открывается снаружи!) калитка. Здесь, в прифронтовом донецком посёлке Александровка, жил Пётр Викторович Озолин, получивший тяжёлые ранения в конце декабря, и его жена Виктория, которую контузило за месяц до этого.

Александровку стали регулярно обстреливать с октября 2021-го, вспомнили супруги. До этого какое-то время было относительно тихо.

Пётр Викторович был улыбчивым, голубоглазым, робким, малословным; после каждой фразы он словно обращался за одобрением или подтверждением к жене. Виктория Николаевна, напротив, представляла собой настоящую донецкую женщину, я видела здесь много таких: горячих, больших, вспыльчивых, словно занимающих весь объём отведённого им маленького бедного пространства.

– Утром 23 декабря – да, Вика? 23 декабря я шёл на работу в половине седьмого утра через балку. И меня накрыло из АГС. Пять выстрелов он сделал. В голову я получил ранения, в живот, под сердце, ноги побитые. На ухо теперь не слышу, – сказал Пётр Викторович.

После этого он долго лежал в больнице и до сих по не вышел на работу в шахту – находится на больничном. Виктория Николаевна, медик, пострадала меньше – 29 ноября она тоже попала под гранатомётный обстрел, но отделалась несколькими осколочными и контузией.

– Стреляли целенаправленно. Я уходила, а снаряды АГС падали за мной. Я ухожу, а они за мной. И когда мне просекло куртку и руку, как ожогом обдало, я поняла, что надо бежать. Я уверена, что те, кто стрелял, видели, как я бежала и падала. Потом прекратилась стрельба; я добежала до закрытой зоны. Не знаю, как я шла, как я бежала, как я села в автобус, как глотала таблетки. Я помню только одно: что мне нужно было на работу, на работе мне окажут помощь.

От их дома было всего пятьсот метров до украинских позиций. И если идти к маршрутке на работу, то практически неизбежно нужно было пройти через обстреливаемую зону.

– А до октября не трогали, – сказал Пётр Викторович. – Ходили люди на работу и с работы нормально. А теперь стреляют. И ночью вот стреляли, и утром стреляли.

– У него до двадцати осколков в теле, – добавила Виктория. – Очень много осколочного. Только в голове четыре-пять осколков.

Пётр Викторович разделся до пояса, демонстрируя шрамы: был зашит весь живот, под сердцем – следы глубокой раны. Несколько осколков до сих пор торчали в ноге, так и не извлечённые.

– Ноги болят, отекают, спросили врача – он говорит, пожизненно будет такое. Сказали, осколки эти трогать нельзя. Правда, он один сам вытащил, – сказала Виктория.

– Этот ещё на подходе, – показал осколок в руке Петр Викторович. – Его я тоже выцарапаю.

– Говорю же, он весь в осколках, – нервно добавила Виктория. – Тяжести таскать ему нельзя. У него толстая кишка перебита. Поэтому там периодические боли, и в туалет тяжело сходить – тоже больно. И давление начало периодически прыгать. То ничего, а то кровь идёт из носа. Ну, самое страшное мы уже пережили.

Я спросила, как часто по Александровке стреляют сейчас. Супруги в один голос ответили: «Каждый день».

– Днём снайперы работают. Снайперы – это идут одиночные выстрелы, мы уже приблизительно знаем, как. А ночью бесконечно слышно: гуп, гуп, гуп! Вчера очень громко было. Из более-менее массивного стреляли, и очень долгий был обстрел. Чего именно, куда оно летело? Под утро стреляли одиночные, видимо, снайперы, – сказала Виктория.

Здесь удивительно хорошо разбирались в оружии и в том, какое оружие как звучит.

– И с беспилотников мины скидывали, четыре штуки. В районе Трудовских, – уточнил Пётр Викторович. – В небе гул был, потом раз, раз – взрывы. И исчез. Билеты, как говорится, в одну сторону, сразу слыхать. Когда стреляют из миномёта, там выстрел, а здесь скинул, получается, – и одни взрывы.

– У нас же получается, что здесь и детки, и взрослые, и старики живут. И люди идут просто наугад. Авось кому повезёт, называется, снайпер выстрелит или не выстрелит – на кого Бог покажет. Никто не знает, куда что летит. А всё равно никто уже не уедет, бросать дома не будет. Люди здесь живут, уже начали привыкать – восемь лет война. Восемь лет! Это в двадцать первом веке. Это сумасшествие! – страстно сказала Виктория.

Я спросила у Петра Викторовича, чем ему можно помочь, может, удастся через гуманитарщиков организовать какую-то помощь. Он нерешительно посмотрел на жену и попросил матрас. А то больно ворочаться на старой продавленной кровати.

Когда я собралась уходить, Виктория побледнела и упала на кровать. Переволновалась, вспоминая, прихватило давление. Пётр Викторович, суетясь, поднёс ей капли. Я вспомнила слова другой местной жительницы: «У нас здесь выбор между инсультом и инфарктом». Я подумала: сколько ещё болезней и смертей не вошло и не войдет в сводки?

А потом началась специальная военная операция.

И все стало по-другому.

[Специальная военная операция]

Интерлюдия

Только-только объявили независимость республик, когда одно из СМИ, на которые я работала, отправило меня в Крым. Мне сказали: «Будет кое-что интересное, лети сейчас, потом не улетишь».

В Крыму я встретилась с командой Виктора Яценко, бывшего министра связи ДНР и уроженца Херсона. Мне не говорили, в чём дело. Я ждала. Мы отметили 24 февраля, я легла спать и проснулась поздно, после 11. Открыла телефон. Он разрывался от сообщений. Я открыла новости, и сердце у меня провалилось. Шла война.

Я была готова к этому, но действительность оказалась страшной. Сообщалось о жертвах среди гражданского населения Украины. Сообщалось о бомбежках Харькова и Киева. Разобраться, что происходит, было сложно.