— Там тепло, — сказал Шмуклик. — В подвале протопили котел, чтобы отмыться. Слышите? Пахнет паром, как из бани.
Пахло только сыростью, но искры, вырывающиеся из трубы, чуть разреживали темноту.
— Сюда сползаются отовсюду, в бывшее гетто, в единственный уцелевший дом, — говорил Шмуклик. — С востока — из Добромирки, с северо-запада — из Черняховцев, с юга — из Вышневца, с запада — от Дубовцов, — отовсюду.
Девочка доверчиво охватила руками шею Курки. Лицо ее вдруг слабо засветилось — Гришин не сразу понял, что это от отблеска дальней ракеты. Лицо опухшее, страшное, но с огромными черными глазами, чем-то непередаваемо красивое: блеском этих глаз, вглядывающихся в ночь.
Гришину представилось на мгновение, что в мире только и есть эта девочка — одна почти иссякшая жизнь.
Из трубы поднимались искры.
— Топят баню. Моются после трех лет. Я тоже тут отмывался. — Шмуклик нехорошо закашлялся.
— У вас воспаление легких, — сказал Гришин, прислушиваясь.
— Да, двусторонняя пневмония. Но процесс протекает вяло. Я еще протяну года два.
— Отбросьте такие мысли, — безразличным, профессионально-врачебным голосом сказал Гришин. — Теперь самое страшное позади.
— Да, конечно, — согласился Шмуклик, — самое страшное, вероятно, позади. — И продолжал о другом: — Когда пришли полицаи, жена и дети думали, что это за мной, и спрятали меня на чердаке, а сами вышли навстречу. Полицаи и забрали их — жену и детей. И я все это видел.
Они поднялись по шаткой, скрипучей лестнице. Когда Шмуклик открыл дверь, стала видна большая комната с окнами, завешенными плотными портьерами. Посередине комнаты стоял стол, на котором горела керосиновая лампа без стекла; казалось, она испускает больше копоти, чем света.
Копоть сгущалась у потолка уродливыми, все время меняющими очертания тенями, будто там метались летучие мыши. У стола в кресле сидел старик с огромной книгой в кожаном переплете на коленях. На глазах у него были очки; одно уцелевшее стекло отражало коптящую лампу. Листая книгу, он что-то читал вслух — тихо и невнятно.
Больше никого не было видно, но другие люди здесь были — это чувствовалось. Слышалось дыхание этих людей. Они жались к стенам, поближе к двери из коридора, откуда проникали тепло и пар от кипевшего внизу котла.
Старик приподнял голову, поздоровался со Шмукликом и спросил:
— Кто с тобой? Я не знаю этих людей. Знаю только, что они солдаты.
Говорил он по-еврейски. Гришин понял, хотя и не все: в детстве он несколько лет жил в местечке.
— Со мной майор-врач и младший лейтенант — советские командиры.
Старик встал. Слышно было, что и другие бывшие в комнате поднялись, приветствуя гостей. Книга, шелестя страницами, соскользнула на пол. Он снова тяжело опустился в кресло. В дальнем углу кто-то заплакал и запричитал.
— Ша! — сказал человек в кресле. С трудом подбирая русские слова, он попросил Курку и майора: — Подойдите ко мне!
Комната была пропитана жидким красноватым светом. Видно было, как пар из коридора, клубясь, врывается в нее.
Когда майор и Курка, все еще с девочкой на руках, подошли, старик осторожно отвел ладони, которыми девочка прикрывала лицо, кончиками пальцев провел по лицу девочки, и так же с трудом подбирая слова, проговорил:
— Манечка? А я думал, ты умерла.
— Сонечка умерла, и Борис погиб, а я жива, — ответила девочка, снова закрывая лицо ладонями.
Слепой поднял с пола и раскрыл книгу.
— Отнесите Манечку в ту каморку, — проговорил он медленно, будто читал начертанные в книге письмена. — Там есть кровать с периной, пусть ребенок отдохнет.
Ступени на лестнице скрипели. Под черным, беззвездным небом, по земле, до самой сердцевины пропитанной ледяной влагой, сползались сюда люди, спасшиеся в ямах и подвалах.
Снова открылась дверь.
— Абрагам? — спросил слепой. — Это ты? А я думал, тебя уже нет на свете.
— Как ты меня узнал? — спросил Абрагам.