Кейт мерила шагами комнату, в камине потрескивал огонь, за стеклом плескалось море, деревья сияли и искрились, словно в сказке, а она чувствовала, как все в ней пылает.
– И конца этому не будет. Если я буду работать в Голливуде, в кино, то это никогда не закончится, потому что ей нужно больше. Она хочет раздавить меня. Она не может повредить папиной или дедушкиной карьере – они состоявшиеся актеры. А я только начинаю.
– Кейти, не дай ей лишить тебя карьеры.
– Бабушка, она уже это сделала.
Она присела на подлокотник кресла, стоявшего перед окном, из которого много лет назад ее прабабушка смотрела, как она делает стойку на руках.
– Она воспользовалась тем, что сделала, исказила правду и лишила меня радости от работы. И я не знаю, вернется ли она когда-нибудь. Не уверена, что хочу еще раз пробовать свои силы в кино. Я завершила съемки, потому что это был мой долг, я не могла сдаться. Я очень старалась. Но больше так жить не могу. Я хочу жить. Хочу увидеть, что этот мир может мне предложить. Я не знаю, чем хочу заниматься и кем хочу стать, но я точно знаю, что в Лос-Анджелесе для меня ничего нет. Мне нужно иметь возможность выходить на улицу без дурацкого парика и телохранителя. Я хочу проводить время в компании сверстников, познакомиться с парнем, которому будет наплевать на мою фамилию. Возможно, я пойду на какие-нибудь курсы или найду работу. Мне хочется получить возможность сделать что-нибудь и жить там, где окружающим не придется всякий раз беспокоиться и выставлять передо мной щиты.
– В Нью-Йорке тоже есть папарацци, – отметила Лили.
– Но не такие, как здесь. И ты это знаешь. Нью-Йорк живет не только кино и теми, кто его снимает и кто в нем снимается. Мне нужно это, и я прошу у тебя разрешения. Когда мне исполнится восемнадцать, разрешения уже не потребуется, но я хочу, чтобы ты мне его дала.
Хлопнула входная дверь, и обиженный крик «Мама!» влетел в комнату на секунду раньше младшего сына Миранды.
– Флинн, перед тобой невидимая стена.
– Но, мам…
– Она невидимая, но непроходимая. Я сообщу тебе, когда она исчезнет.
С презрением, на которое способен только двенадцатилетний ребенок, Флинн зашагал прочь.
– Прости, Кейт. Ты что-то говорила?
– Кажется, я закончила.
– Это разбивает мне сердце, – начала Лили. – Сердце разрывается от того, что она отняла у тебя. Ты знаешь, как я люблю тебя: ты – моя девочка, так же как и Флинн – мой мальчик. Ты же заметила, что у него губа разбита, – добавила она Миранде.
Та кивнула, не отрываясь от вязания.
– Не впервой.
Лили кивнула и вновь посмотрела на Кейт.
– Я бы хотела, чтобы ты была со мной. Ты же понимаешь, как я буду занята на репетициях еще до премьеры. Но у тебя есть и другие родственники в Нью-Йорке. И если ты уверена в своем решении, я поговорю с твоим отцом.
– Я правда этого хочу. Это мое единственное желание. Спасибо.
– Пока не за что.
Она встала.
– Ни к чему откладывать трудный разговор.
– Я пойду с тобой. – Миранда отложила вязание в сторону. – Проверю, чтобы Флинн приложил лед к губе. – Она сжала руку Кейт. – Молодец.
– Давай-ка я возьму куртку. – Морин тоже встала. – И мы с тобой пройдемся.
– Может, мне стоит пойти с бабушкой Лили к папе?..
– Оставь это ей. – Морин обняла Кейт и вывела ее из комнаты. – Так уж вышло, что я знаю много людей твоего возраста. Как и Мири с Мэллори. И не все они актеры.
– А есть среди них симпатичные парни лет так восемнадцати-девятнадцати?
– Посмотрим, что можно придумать.