Меня трогает ее практичность. Я развешиваю свои костюмы. Она рассматривает мои галстуки.
— Зачем тебе так много, ты же будешь только неделю?
— Я никогда не знаю, какой к какому костюму подойдет.
— Хочешь, я тебе помогу выбрать? Какой костюм ты наденешь?
— Светло-серый.
Она выбирает ярко-серый галстук с синей искрой и темно-фиолетовыми ромбами.
— Он тебе очень идет. Хочешь, я завяжу?
— Ты уже и это умеешь?
Раньше она не умела завязывать галстуки…
— Для тебя, любовь моя, я жизнь отдам.
— Не иронизируй.
— Я правду говорю. Можно я тебя поцелую?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу, чтобы твои губы прикасались ко мне.
Раздается звонок.
— А это Аня, — тягучий, напевный голос.
— Анечка, как я рад, что вы позвонили. Мне нужно с вами встретиться. Мама в больнице.
— Что с ней случилось? Я сегодня могу подъехать.
Я объясняю ей, как проехать в больницу на Ленинском проспекте. Почему его до сих пор не переименовали? Только в России улицы носят имена убийц. А площади названы в честь кровавой бойни.
— Я вижу ты времени даром не теряешь, назначаешь свидания девочкам прямо в больнице.
— Не суди по себе. Маме нужна сиделка, она боится оставаться одна.
— Так ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой в больницу?
— Нет.
— А где ты будешь целый день?
— В больнице, театре, издательстве, опять в больнице.
Она делает движение бедром.
— Соскучишься — позвони. Прощай, любовь моя.
Она целует меня накрашенными губами.
Я тщательно вытираю следы помады платком. Вспоминаю, как в последний приезд она взяла чистый лист бумаги и зацеловала его отпечатками своих губ по всему листу. Рубиновой помадой. Потом повесила в спальне над моей кроватью и сказала.