По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Незабываемой весной сорок пятого года Николай Русановский вернулся домой. Его отец, старый украинский лесничий, со слезами на глазах показал ему вырубленный по всей округе лес; немцы боялись партизан и сводили на нет драгоценные древостои, выращенные поколениями лесоводов.

Николай поступил на первый курс Киевского лесохозяйственного института. Правда, без особого желания. Да и учился бывший фронтовичок так себе, средне. Кто его знает отчего. Или выбор специальности произошел очень быстро и Николай не успел прилепиться к ней душой, или отвлекали заботы о том, где достать пятерку на обед и как изловчиться, чтобы заменить солдатское обмундирование на штатскую одежду. А может, давала себя знать та безмерная усталость от пережитого, которая не могла пройти вдруг. Не раз Николай, грешным делом, мечтал о далеком и тихом лесничестве. Чтоб кругом, как в детстве, стояли высокие, светлые, тронутые солнечным загаром сосны. Чтоб ни собачьего лая, ни голосов людей. Только птицы по утрам. И все ружья увезти из дому…

К пятому курсу осталась от армии только железная солдатская дисциплинка. Когда выпускников начали распределять на работу, он как должное воспринял назначение на Печорскую железную дорогу, хотя и не знал, что он, лесовод, будет делать в краю лесов. В Министерстве путей сообщения его, однако, успокоили:

— Дел там по горло. Поезжайте-ка в управление дороги. Прокатитесь по линии, посмотрите…

В Котласе он познакомился с Федором Ивановичем Ятченко, беспокойным, уже в годах, человеком, с виду раздражительным и желчным, будто кто-то его однажды крепко и несправедливо обидел.

— Воевал? — почему-то спросил Ятченко.

— Воевал, — ответил Николай.

Помолчали.

— Не понимаю, зачем меня сюда прислали, — искренне сказал Николай. — Едешь, лес стеной стоит.

— Новогодние елки заготовлять, — усмехнулся Федор Иванович, разглядывая вчерашнего студента и позавчерашнего солдата какими-то слишком чужими, с острым прищуром глазами. — И еще будем разводить в оранжерее цветы для торжественных собраний…

— Ну уж дудки! Я лесовод.

— А тогда слушайте, лесовод. Есть такая порода людей — живут сегодняшним днем. Им начхать, что после них будут ходить по той же земле люди. И вот заплевывают они эту землю, вырубают леса, хотя без этого можно обойтись, отравляют реки…

— Это я знаю — читал, видел.

— Погоди, погоди. — Ятченко предостерегающе и нетерпеливо выставил ладонь. — И вот Печора — край непуганых птиц, лесов до неба… Птицы тут, конечно, давно распуганы, а лесов еще бездна. Но вся беда в том, что здесь прошли люди, не думающие о будущем. Лес отступил от железной дороги. Смотри, что делается: на сто-двести метров от полотна нет ни одного деревца. Когда тянули дорогу, то рубили и жгли лес cколько хотелось — все равно, мол, ему нет ни конца ни краю… К сожалению, конец есть. Поедешь вот на север, посмотришь. Но об этом у нас еще разговор впереди…

Федор Иванович говорил о лесе горячо, с увлечением, как о самом дорогом и заветном. Николай уже встречал таких фанатиков лесного дела. О лесе они рассуждают так, будто нет на свете других важных дел. Скорбят о каждом срубленном дереве и готовы разводить лес где угодно, хоть в заводских цехах или на дне озер. Если судить по первому впечатлению, Федор Иванович тоже защищает лес ради леса. Николай несколько иронически относился к этой страсти, ему нужно было прежде всего доказать практическую целесообразность лесоразведения здесь, в лесной республике. И он насторожился, прислушиваясь к словам Федора Ивановича:

— Вся штука в том, что дорогу оголили, раздели, и зимой нас по макушку засыпает снегом. По моим предварительным подсчетам, на снегоборьбу здесь тратится за зиму несколько миллионов рублей… А впрочем, ты сам все это увидишь. Давай завтра же на дорогу. Привезешь свежие впечатления, вместе обобщим. А сейчас идем…

Их принял один из руководителей дороги. Разговаривал он так, будто пришли к нему бедные просители.

— Вы меня не просите и не доказывайте. Я не могу согласиться с решением министерства. Мы должны бороться за сокращение аппарата, а это, по моему глубокому убеждению, раздувание штатов. В Москве не знают местных условий. Мне надо вырубать лес, а они присылают людей его сажать. У меня на Печорской не должно быть ни одной тихой заводи. До свиданья!..

Николай почувствовал себя отвратительно. Он приехал работать, руки просили дела, да такого, чтобы кости трещали. А тут даже не поймешь, кто прав — московские работники или этот самоуверенный и недружелюбный человек. Вместе с Ятченко он составил тете-грамму в Москву и, переночевав в гостинице, уехал на линию.

Описывал деревья и кустарники, высчитывал в дистанциях пути стоимость снегозащитных работ. Обратным поездом двинулся на север. Ятченко был прав — почти везде деревья далеко отступали от насыпи. На крутых поворотах могучий девственный лес испуганно шарахался, уступая дорогу поезду. На пригорках стояли, как раздвоенные карточные колоды, огромные пачки серых щитов. Летом они мокли под дождями, коробились под солнцем, осенью трескались от первых заморозков. Зимой сквозь бураны пробивались к ним сотни людей, доставали щиты из-под сугробов и снова ставили. Тяжелый неблагодарный труд, который невозможно механизировать…

Чем дальше продвигался на север Николай, тем реже становился лес, тем чаще по обочинам дороги попадались пачки щитов. Очевидно, тут они выставлялись на снег в несколько рядов. Перед станцией Бугры-Полярные лес совсем кончился, началась тундра. Где-то здесь проходила условная линия, которая на всех картах обозначается пунктиром, — Северный полярный круг. Вдруг в тундре снова появились островки леса. У Сивой Маски лес закрыл ровный горизонт, приблизился было к насыпи, но вскоре снова начал мельчать, чахнуть, и вот от него уже остались жалкие кустики. Даже нельзя было понять, трава это или кустарник.

За станцией Сейда на многие километры потянулись высокие деревянные заборы. Вровень с телеграфными столбами поднимались мощные, подпираемые толстыми укосинами становые бревна. Длинные и прочные деревянные брусья были прикреплены к ним крепкими ржавыми болтами и скобами. «Великая китайская стена, — думал Николай, с изумлением рассматривая заборы. — На какой же ветер это рассчитано?»

Серое небо окрашивало тундру в тусклые тона. Тоскливо стало вдруг на душе Николая.

В Котласе он обработал свои записи. Вместе с Ятченко посидел денек в архиве дороги. Федор Иванович заражал своей энергией. Куда девался его обиженный вид, так поразивший Николая при первом знакомстве! Время от времени Ятченко отрывался от бумаг и рассказывал Николаю истории из своей многолетней лесоводческой практики. О дереве он говорил так, будто сейчас находился рядом с ним, гладил его кору, бережно раздвигал ветки. Вставали под солнцем крепкие коренастые дубки, радуя глаз здоровьем и молодостью, шумели на ветру заросли лещины, которой все равно — пятьдесят градусов жары или пятьдесят градусов мороза, разносился нежный смоляной аромат лиственницы, чудо-дерева.

Николай и не подозревал, что лесоводы-железнодорожники воздвигают вдоль путей такие заслоны. Конечно, говорил Федор Иванович, эта работа велась и до революции, но тогда не было никакого простора. Вдоль путей шла узкая полоса отчуждения. Надо зайти с деревом за нее — плати огромные деньги помещику или общине.

И до сих пор обидно, что многие большие руководители на железной дороге думают лишь о том, что висит на шее сейчас, — план перевозок, график, безопасность движения.

Дистанция живой защиты считается на дорогах тихой заводью, учреждением, никак не влияющим на работу дороги. А когда начинаются метели, гоняют по линиям и станционным путям снегоочистители различных конструкций, загружают дороги, сбивают те же графики. Ругают конструкторов, что они не могут придумать безупречной снегоуборочной машины. А нужно, говорил Ятченко, думать не о том, как убрать снег, а о том, как не пустить его на рельсы. Почти десять миллионов переносных щитов выставляется вдоль Печорской дороги каждую зиму. Это дорогое удовольствие. Больше ста тысяч кубометров хорошего дерева идет на них ежегодно. А ведь их нужно сделать, завезти на линию, несколько раз за зиму попестовать в руках, поднимая над снежными валами, потом ремонтировать. И все-таки щит пропускает на путь тридцать процентов снега. Другое дело — зеленая защита. Дешево, культурно, и к насыпи долетают лишь самые бойкие снежинки, из тысячи одна…

— Ох и заболтался же я! — спохватился Федор Иванович, в первый раз за все знакомство улыбаясь. — Это, так сказать, общий взгляд. Давай концы подбивать по нашей дороге. Бери счетную линейку.

Взяли для примера Печорскую дистанцию пути. Каждую зиму здесь выставлялась двадцать одна тысяча переносных щитов. Тысячу отбросили — мелочь. Стоит щит пятнадцать рублей десять копеек. Гривенник отбросили — мелочь. Итак, тридцать тысяч рублей. Да ежегодный ремонт сорока процентов щитов по полтиннику за штуку. Всего почти пятьдесят тысяч рублей. Да каторжный труд на перестановке щитов. И все равно пути задувало, и по ним приходилось пускать снегоочистители. По работе этих машин экономические данные заготовил Ятченко. Сплюсовали. А один погонный километр постоянного забора, поразившего в тундре воображение Николая, оказывается, стоил сто тридцать тысяч рублей!

Подвели окончательные итоги. Дорога, как оказалось, каждую зиму тратила на борьбу со снегом десять миллионов рублей. Николай поднял усталые глаза. Десять миллионов. Народные деньги! Николай представил себе поезд, идущий в снежной траншее, огромные белые валы вдоль путей, в которые обратились народные рубли. Весной эти деньги малыми копейками растекаются по ручьям, речушкам, речкам и рекам, уносятся на север, бесследно пропадают в океане. А через несколько месяцев, после короткого северного лета, — те же затраты…