Люби Россию в непогоду [сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

КАТАКЛИЗМ БОЛЬШЕВИКОВ — сконцентрировал Россию во чреве ее. Он отверг дух и заставил нас думать чревом, любить чревом, мечтать чревом и трудиться только во имя чрева.

Торжество Чрева России пришло сегодня, поскольку все остальное убил большевизм.

Как базар, так и рынок живут по правилам. Без всяких правил существует толкучка.

И вместо рынка мы получили всеобщую толкучку с ее продажами, воровством, обжорными рядами, красными фонарями, балаганами и Петрушками вместо искусства.

Сов. Власть раздавала землю генералитету за выслугу лет. Как в средневековье. Выслужанты получали ее в Прибалтике, на Кавказе, в Ср. Азии за счет коренного населения.

Сверхзадача любой тоталитарной власти — превратить человека разумного в человека обучаемого. Он элегантно именуется СПЕЦИАЛИСТОМ и сегодня.

Человеческое сообщество зиждется на культуре.

КУЛЬТУРА есть писаные и неписаные законы общежития, приправленные народными обычаями и историческими традициями.

Законы писаные — юридическое обоснование прав государства и гражданина.

Законы неписаные — общественная мораль и личная нравственность.

Обручами, стягивающими эти законы, являются РЕЛИГИЯ и ИСКУССТВО.

Коммунисты создали такую жизненную ситуацию, при которой каждое последующее поколение в лучшем случае повторяло предыдущее. Это похоже на медленное умирание живого существа, которому с каждым днем становится все хуже и хуже.

ВЗБЕЖАТЬ НА ХОЛМ И ОТДОХНУТЬ В ТРАВЕ

Она есть у каждого просто потому, что ее не может не быть. Все мы рождаемся в результате определенного стечения обстоятельств, случайности, если угодно, однако в этой случайности, как, впрочем, и во всех случайностях, есть своя закономерность. Генетическая цепочка, в результате которой человек появляется на свет, не зависит ни от желания, ни от воли его родителей, и тем не менее она не терпит обрыва. Ее обрыв неминуемо означает гибель рода, его исчезновение, будь ты потомком дворян или купцов, крестьян или мещан — это не имеет ровно никакого значения. Просто дворяне в силу исторических причин, более высокой общей культуры, традиций и общественного положения хранили ее в семейной памяти, а прочие — не хранили, поскольку не представляла она для них никакого смысла и даже интереса: их общественный статус не менялся и меняться не мог. Крестьянский сын пахал землю и с трудом переживал русские зимы точно также, как его отец, дед и прадед. Потомок мещанина тихо и смиренно повторял путь родителей своих в той же нише, некогда отведенной для них городским сообществом, будь то работа по обслуживанию городской общины, служба в стрельцах, ремесленничество или выращивание зелени для горожан. И даже купцы наследовали вначале лавки, а позднее — «дело» своих предков, лишь развивая его, но, как правило, не дерзая изменять источнику существования собственной семьи. И только дворянство имело возможность искать занятия согласно склонностям своим, почему и нуждалось в памяти предков в той мере, в какой они оказывались вовлеченными в активную социальную жизнь.

Родословная каждого человека есть всего-навсего доля участия предков его в социальной жизни народа, нации, государства. А история народа — производное этих долей, их взаимное влияние друг на друга, и математическое воспроизведение ее, по всей вероятности, не такое уж сложное дело.

Существует легенда, что некий весьма пожилой человек случайно оказал огромную услугу могущественному волшебнику. И растроганный волшебник предложил вернуть его в тот возраст, в котором он пожелает пребывать со всеми силами, обликом, разумом, характером и обстоятельствами, соответствующими выбранному возрасту, будь то детство или юность, зрелость или старость. И после некоторых размышлений облагодетельствованный волшебником счастливец выбрал тот возраст, в котором пребывал в данный момент.

— Но почему же? — удивился волшебник. — Неужели тебе не хочется вновь стать ребенком с чистой душой и восторгом ежедневных открытий? Или юношей, каждое мгновение ощущающем рост мощи собственных сил, переполненном страстной тоской любви и сладостной жаждой мечтаний? Наконец, я могу превратить тебя в сильного, обретшего любовь, семью и место в жизни зрелого человека. Почему ты просишь оставить себя в летах, когда мечтания уже превратились в дым, страсть испарилась, а тело и душа стонут по ночам от груза прожитых лет и совершенных ошибок? Объясни мне, странный человек, твое желание!

— Охотно. Я не хочу еще раз переживать детство, потому что детство человеческое — время необъяснимых и очень болезненных обид. Я не хочу быть юным, потому что юность — исток всех ошибок, которые столь тягостны в сумерках старости. Наконец, я не хочу снова быть зрелым потому, что зрелость вскармливает зависть и дает толчок первым разочарованиям, которые постепенно копятся и отравляют все последующие годы. Покойна только старость, осознавшая себя таковой. Может быть, это и называется мудростью.

Старость не принесла мне мудрости просто в силу моего собственного характера. Но я лишен тоски по прожитым годам. Я вспоминаю о них потому лишь, что каждый человек должен когда-то посмотреть на изнанку собственного костюма, даже если он не так уж плохо скроен им самим.

Я до сорокалетнего возраста не задумывался о предках своих. Знал с детства, что мама — из рода провинциальных дворян Алексеевых, в раннем детстве — настолько раннем, что помню о нем лишь яркими осколками — часто жил у деда Ивана Ивановича Алексеева в его имении Высоком неподалеку от Ельни, но об этом запрещено было говорить кому бы то ни было. Запрет был строгим, исходил от отца, которого я не только слушался, но и чтил, да мне это было и неинтересно. В военных городках, где мне случалось жить, подобная тема никогда не звучала ни во взрослой, ни тем паче в детской среде, а в Смоленске моими друзьями оказались беспризорники, вообще не помнящие родства своего. Я вполне довольствовался статусом «сына военнослужащего» и был настолько верноподданным, что рассматривал дворянство только как нечто яростно враждебное тому, во что неистово верил. Все пришло значительно позже, я чрезвычайно медленно взрослел, а посему и не задумывался.

Однако сейчас припоминаю, что внушительный отцовский запрет прозвучал в 1931-м году. То есть, как ныне стало для меня ясным, после второй и весьма основательной чистки в армии, которую отец пережил с болью и страхом. Чистка эта коснулась прежде всего командиров из дворянского сословия, которых в Красной Армии было предостаточно, поскольку именно им принадлежит честь создания и самой Красной Армии с ее особой организацией, новой тактикой и новыми традициями. Вероятно отцу было чрезвычайно трудно не только пережить саму чистку, но и понять ее, и внутренне оправдать для самого себя, поскольку офицер без убеждений не может быть офицером безукоризненным.

Мы жили тогда в Миллерово в вагончике, продуваемом со всех сторон. Зима выпала на редкость свирепой, длинной, морозной и ветреной, и я до сей поры помню ее пронизывающий холод. Он ощущался ночью и днем, утром и вечером, и меня не пустили в школу, потому что до нее было неблизко. В вагончике круглые сутки горел огонь в железной печурке, сохранившей название «буржуйка» еще со времен гражданской войны. Днем его поддерживала мама, а ночью отец и мать вставали через каждые два часа, чтобы подбросить полешек в прожорливый зев буржуйки.

В фильме «Офицеры» я вспомнил об этом вагончике.

А однажды в огненное жерло буржуйки полетели наши семейные фотографии и какие-то бумаги. Какие — не помню, но фотографии — помню, хотя родители жгли их ночью. А я проснулся и смотрел, как, корчась, сгорают толстые дореволюционные паспарту, и ни о чем не спрашивал, потому что все понимал. Мои родители сжигали свое прошлое, и меня это радовало. Может быть потому, что отвечало моим представлениям о «светлом царстве социализма». И об этом я вспомнил в повести «Капля за каплей», хотя и под иным углом зрения.

Разговор состоялся на следующий день, в обед: отец по возможности обедал дома, принося свою порцию в котелке. Мама добавляла туда картошки вместе с отваром, и мы обедали втроем: где в то время жила моя сестра Галя, не помню. Кажется, она оставалась в Смоленске под присмотром маминой сестры тети Тани, потому что была на десять лет старше меня и давно училась в школе.

Из всего разговора я запомнил только запреты: если причины и были, то тогда они пролетели мимо моего внимания. Мне запрещалось говорить, а тем более — писать:

— о том, что мои родители — дворяне;

— о том, что я жил в имении деда, а заодно и о самом деде;

— о том, что мой отец — царский офицер, хотя и перешедший на сторону большевиков добровольно и без колебаний;

— мне безоговорочно предлагалось писать в анкетной графе «Соц. происхождение» — «сын военнослужащего».