Эйнемида II. Право слабого.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Именем и честью своего рода.

– Согласен ли род Дионидов хранить его семя и воздавать почёт его предкам, как собственным?

– Величайшая честь для Дионидов, хранить семя прославленного Элефтера. Запись будет сделана на стене родового храма, дабы память об этом не стёрлась.

– Эаклиды, вы слышали слова нашего сородича. Принимаем ли мы его ручательство? Достоин ли назвавшийся Хилоном стать нашим собратом?

– Да! – дружный ответ гулко отразился от каменных стен, заметавшись под сводом.

– Так и быть, – украшеный дубовыми листьями жезл жреца глухо ударил о камень пола. – Найихомос эйэ, Ээлион эрехменейн, эрехтайкимейн!

Он рывком сдёрнул с Хилона серый балахон, и зябкий холод весело пробежал по обнажённому телу.

– Иматриэ, хом фарэтомэйн аутриэ, – «Войди и выйди нашим братом». Тяжёлый жезл ударил Хилона по спине, и тот, не раздумывая, бросился в тёмно-синюю воду.

Кожу обожгло морозом, невероятно, чтобы дождевая вода могла так остыть, должно быть, бассейн подпитывали подземные ключи. У Хилона перехватило дыхание, неосторожно открыв рот, он щедро хлебнул приятной на вкус сладковатой воды. Нырнув поглубже, он оттолкнулся руками от дна, всплыл на поверхность и осторожно поднялся по скользким истёртым ступеням.

– Добрый знак! – Никокл указал на прилипший к правому бедру Хилона лист тополя, священного дерева Феарка. – И вот ещё, дубовый лист в волосах! Радуйся, Евмолп, Эйленос и Феарк отметили твоего сына, он свершит славные дела во имя Сенхеи и Эаклидов!

Новые собратья поднесли Хилону одежду: сандалии, пояс, бледно-жёлтый хитон и тёмно-голубой гиматий.

– Радуйся, сородич Евмолп, – провозгласил жрец. – Эаклиды приняли твоего сына! Твой род продолжен!

С Евмолпа сняли чёрно-белый наряд и одели в голубое с жёлтым. Хилон преклонил перед ним колени. Дрожащими руками обхватив голову названного сына, Евмолп поцеловал его в лоб и поднял на ноги.

– Добро пожаловать в род Дионидов, сынок, – прочувствованно сказал старик. – Отныне ты сын Евмолпа в той же мере, что и Анакрета. Предки наши возрадуются.

– Благодарю, отец. Благодарю вас за доверие, сородичи!

– Теперь вкусим хлеба, испечённого на улице Ксарфо и выпьем вина из таверны Хармокла, дабы наш новый сородич почувствовал вкус своего дома, – рассмеялся жрец. – Друзья из Анфеи, сегодня вы гости Эаклидов, преломите хлеб с нами.

Жрецы принялись разносить тёмные круглые хлеба и деревянные кубки с вином. Хилона и Евмолпа уже обступили с поздравлениями, Эолай хлопал по плечу, что-то смеясь говорил Анексилай, а Хилон всё думал о тёмно-синей воде, колышущейся позади. Новая жизнь и новая семья, обновление и очищение, такой смысл испокон веков закладывался в этот простой, как все древние, обряд. Прошлое смыто, а будущее впереди и ведомо лишь бессмертным. Для чего-то им потребовалось дать Хилону возможность начать всё заново, и, рано или поздно, он поймёт для чего. Рано или поздно.

***

Здесь всё было почти таким же, как вечность назад, в день, когда новый друг – мальчишка по имени Тефей – впервые пригласил Хилона домой. Когда старый Тимокрит отпускал учеников домой, Тефей всегда зазывал друзей к себе. Эти стены запомнили их, какими они были: беспечными детьми, полными задора, веселья и мечтаний. Хилон долго не решался переступить порог старой тефеевой комнаты, с печальной улыбкой скользя взглядом по знакомым с детства предметам.

Да, ничего не изменилось: заваленный папирусами стол у окна, шкаф для свитков, сундуки с одеждой, подставка для упражнений в каллиграфии, жёсткая деревянная кровать – Тефей считал, что будущему воину не подобает спать на мягком... Теперь это покои его, Хилона. Непривычная мысль резала душу, словно ножом. Казалось, что вот-вот хлопнет по плечу рука и знакомый голос скажет по-дружески грубовато: «Проходи, чего встал?» С тем детским чувством, когда кажется, что стоит забиться под одеяло, зажмуриться, и тотчас отступят все кошмары, Хилон обернулся. Ничего – лишь тёмная пустота коридора.

Сюда не приходили со дня отъезда Тефея на Игры. Новый отец рассказал, что Тефей подолгу занимался чем-то в своих покоях и запрещал трогать свои папирусы даже рабам. Перед отъездом он распорядился отослать все записи Хилону, если что-то произойдёт с ним самим. О «смерти» Хилона в Сенхее узнали недавно, и про записи с тех пор не вспоминали. Настало время вступить во владение неожиданным наследством.

Осторожно засветив от лампы дорогие восковые свечи, Хилон принялся изучать стол. Папирусные свитки, дощечки с заметками, белые листы новомодной дифтеры – особым образом выделанной кожи, какую с недавних пор стали завозить из Хегева. Внимание Хилона привлекла необычная конструкция из сложенных вчетверо листов, сшитых по сгибу и заключённых в нечто вроде деревянного короба. Прежде он такого не видел, но нашёл задумку исключительно превосходной: в одну такую книгу можно, пожалуй, уместить всего Клеодота. Нужно нанять хороших работников и переписать побольше трудов, а назвать это «тефеевой книгой», чтобы имя друга сохранилось в веках.

Отложив чудесную книгу в сторону, Хилон осмотрел доску для каллиграфии. Вроде бы ничего необычного: подобные водяным брызгам глифы Текк, их они изучали у Тимокрита, старик знал ещё начертание Лийи, но учить ему не брался. Размашисто-небрежный почерк Тефея, он никогда не отличался аккуратностью, за что ему нередко влетало от учителя. Ничего необычного... Хотя нет, вот оно, в правом нижнем углу, среди водяной ряби Текк, вычурный глиф Иперона: «акайтэ» – «внимательность».

Ищи в Сенхее. Внимание. Прощай...

Лунный свет, мертвенно-бледное лицо, синеющие губы, и последние слова… «Ищи в Сенхее», «внимание». Хилону потребовался добрый глоток из принесённого с собой винного кувшина.

Он уселся за стол и придвинул к себе кипу листов, помеченных глифом «элейос» – «начало». При первых же строках его губы расплылись в печальной улыбке.

«Тефей Хилону, сыну Анакрета из Анфеи желает радоваться.

Прошло уже немало времени, мой друг, с тех пор как мы расстались на постоялом дворе в Парноне «печально вслед махнув плащом», а ещё больше пройдёт прежде, чем ты прочтёшь эти строки, ибо здесь в Ороле меня удерживает множество важных и неотложных дел, о чём будет рассказано позднее.

Я часто вспоминаю о нашей беседе, что случилась в доме у Акмела на праздник палеид. Говоря о некоем молодом человеке, некогда обучавшемся у Ктимахона, ты назвал его подобным сундуку с богатством, что закопан скупердяем. Такое богатство, поразмыслив, следует считать убытком, ибо то, что могло быть с толком использовано владельцем, а если не им, то кем-то ещё, попусту лежит в земле и не служит тому, для чего предназначено, оно словно бы украдено у самого себя и других людей. Также и знания, полученые даже и с прилежанием, но не употреблённые ни к чему полезному, следует считать украдеными, ибо то, что должно бы приносить пользу и самому владельцу, и людям, лежит заброшенное, а учитель, обучавший такого ученика, подобен человеку, с огромным трудом приделавшему добрые вёсла к телеге.

Не вызывает никакого сомнения, что добрый Тимокрит щедро разделил с нами и нашими товарищами обильные богатства своего разума, прекрасного духа и благородного образа мыслей. Таким образом, я задумался: не уподобляюсь ли и я тому скупердяю, что зарывает превосходнейшее из богатств в бесплодную землю? С умом ли я трачу доставшееся мне драгоценное сокровище? Рассудив и рассмотрев это со всех сторон, я должен был заключить, что не вполне. Хотя я неизменно старался походить на Учителя благородством духа, кротостью нрава, стремлением к славным и достойным делам, и эти качества будто бы принесли мне некоторую известность и расположение сограждан, хотя умение выступать перед народом и познания в науках и философии не раз сослужили мне добрую службу, всё же нечто из того, что он со столь великим усердием стремился мне дать, до сей поры лежало без пользы и не приносило тех плодов, кои следовало. Напрасно ли Учитель воспитывал в нас любовь к писаному слову на примере философов древности и наших дней? Напрасно ли учил нас ясно выражать мысли, изучать стили и формы письма, отличать достойные предметы от недостойных? Не он ли говорил, будто ценность знания, разделённого с другими, умножается стократ? Кажется, таково и было желание Учителя, чтобы мы, его ученики, не просто пользовались благими плодами философии, но и сделали свой вклад в это благородное искусство. Неслучайно столь многие из наших товарищей, и ты в их числе, уже отдали свою дань первой из мелид – если ты конечно не изменил своего прежнего мнения и не ставишь, по примеру парифетоников, Философию на последнее место, хотя она, как учительница жизни, должна стоять впереди, ибо жизнь древнее всех прочих искусств. Ваш пример пусть будет для меня справедливым дружеским укором и направляет моё стило к благородным и достойным внимания предметам, дабы нашему Учителю в царстве Урвоса не было стыдно за своего ученика.