Эйнемида II. Право слабого.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пользуясь вынужденным досугом, коий здешние зимние месяцы сообщают в изобилии, ибо снег, холод и непогода, невиданные, пожалуй, и в Герии, делают затруднительным самое краткое путешествие, я начинаю сей труд, совершив положенные подношения Философии и Письму, не забыв также о их сладкогласой матери и винолюбивом отце. Должно быть, тебя не удивит избранная мною тема, ибо ты знаешь о моём давнем интересе ко временам Потерянной Родины, Одиночества и Обретения. Немногие предметы описаны столь подробно столь многими авторами, и кажется мало что можно добавить к уже известному, но я склонен считать, что здесь осталось немало вопросов, достойных обсуждения. Волею Феарка дальнострантвующего, указующего путь, я пребываю ныне в местах, описаных в наших древних преданиях и в Песни, расположенных в самой близости к нашей прекрасной Потерянной Родине. Достаточно сказать, что скромное жилище, где я пишу эти строки, стоит на самом берегу Мелокса, который истекает из большей реки – Сормикса, из Сормикса же, как предполагают, истекает легендарный Пнайтифон, благодаря которому наши предки в страшный Час Одиночества избегли гибели от жажды. Вода в моём кубке с горячим вином – та же самая вода, что пили эйнемы в свои первые дни на земле Эферены! Как знать, не будет ли богам угодно указать и иные свидетельства тех времён, дабы осенить итересующие нас вопросы светом Латариса открывающего, озаряющего? К тому же, насколько мне известно, эти места и населяющие их народы должным образом не описаны никем из эйнемов, и эти сведения, равно как и рассказ о нашем путешествии, могут оказаться небезынтересны для любопытствующего к подобного рода предметам читателя.

Некоторое время назад ты прислал мне свои «Размышления о государстве и превосходном гражданине» – одно из наиболее примечательных сочинений, посвящённых этому предмету. Прекрасный дар дружбы, более подобающий истинно благородному человеку, нежели золото, ткани, кони, рабыни, собаки и всё то прочее, что обыкновенно дарят в таких случаях, ибо плоды разума и духа человек истинно свободный ценит превыше низменных плодов земли и ремесла. Твой дар и поныне со мной, даже здесь, в этом отдалённом краю, и вообще куда бы я ни направлялся, хранится в моём изголовье вместе с «Песнью», «Войной ста царей», сочинениями Эфилеонта и Тимокрита – «соседства не найти приятней». Не желая оставаться неблагодарным, с дружбой и братской любовью подношу тебе этот скудный дар, зная, что сыщу в тебе ценителя искушённого и строгого, но притом благосклонного и вполне сопричастного справедливости. Надеюсь, ты найдёшь написанное не совсем чуждым достоинству Мелид и их блаженных родителей».

Рассеяно улыбаясь, Хилон вновь перечёл неожиданное послание из царства мёртвых, словно наяву представив себе сидящего у стола друга и услышав его голос. Тефей писал книгу – вот и ещё одна причина продолжать утраченную было жизнь. Видимо, он начал объединять записи в единое целое и располагать их по главам, но не успел закончить. Нужно сделать это за него – где необходимо, дополнить, поправить, снабдить комментариями и выпустить в свет. Это будет наилучшим даром тени друга. Если до обитателей мрачного царства Урвоса доходят вести из мира смертных, Тефей будет рад, что его сочинение не сгинуло в безвестности.

С новым рвением, Хилон продолжил чтение и обнаружил, что сопоставить записи между собой будет гораздо проще, чем казалось. Каждый лист Тефей пометил тироновым глифом и цифрой. Как понял Хилон, глиф обозначал тему, а цифра – положение в главе. Таким образом, не составляло труда понять, к чему относится тот или иной лист и за чем он должен следовать. Простая и прекрасная находка из тех, узнав о которых всякий подумает: «как же я не догадался до этого сам?» Ещё одно замечательное новшество, которым будущая «тефеева книга» будет превосходить старый папирусный свиток.

Хилон бегло просмотрел листы, помеченные глифом «имераи» – «дни», и повествующие о самом путешествии Тефея. С этим разделом предстояло немало работы. По сути, это были просто путевые заметки, составленные без особой заботы о стиле. Здесь говорилось о долгом плавании из Сенхеи в Орол, войне с варварами, устройстве колоний и прочих событиях. Вспомнив о догадках Эолая, Хилон нашёл страницы, посвящённые встрече Тефея с баштийцами и его последней зимовке в колониях, но ничего примечательного не обнаружил. Обстоятельства прибытия баштийцев, они сами и их чудовищный левиафан были описаны довольно тщательно, но ничего нового, по сравнению с уже известным, не сообщалось. Обрывалось повествование короткой фразой: «Отправился в Башт переговорщиком. Заключили соглашение о мире». О зимовке же попросту сообщалось: «Провёл зиму среди силетов, жил у тевков, в Туамне».

Другая часть, помеченная глифом «кеаи» – «земли», посвящалась описанию посещённых Тефеем стран и народов, к ней прилагались наброски карт и весьма недурные зарисовки силетских деревень Некоторые старые описания натолкнули Хилона на мысль, что Тефей имел желание отправиться в Башт задолго до того, как повстречал представителей этого загадочного народа.

«О государстве Башт и его населении в наших краях ходят самые нелепые побасенки, несомненно развлекающие досужего читателя, но приводить таковые в этом сочинении нам кажется неуместным, раз уж мы взялись за поиск истины в ущерб увеселению. Достаточно сказать, что некоторые полагают, будто жители Башта в сродстве не с людьми, но скорее с рыбами и прочими обитателями морей, живут они якобы в царстве Сефетариса, а их города в засушливом и жарком краю, несомненно приятном для рыб и их родичей, нечто вроде наших торговых факторий, что строят купцы в дальних землях. Разумеется, подобные басни не имеют никакого отношения к угодьям Латариса открывающего, озаряющего. Причина таких слухов в отсутствии подлинных сведений, так в ночной тьме деревья кажутся огромными и пугающими, а люди боязливые даже увидят в них неких страшных чудовищ, хотя при свете дня без страха проходили меж ними, как мимо чего-то непримечательного. Несомненно, баштийцы принадлежат к роду людей, по крайней мере те из них, кого доводилось видеть прочим народам: прежде всего верренам, затем орфотаврам с Тураина, кахамцам, архенцам, да и эйнемы встречались с ними не раз, так Хрифтиск сообщает о баштийских торговцах, виденых им в Хирабе. Все, чьи сведенья мы можем считать сколь-нибудь достоверными, описывают баштийцев как людей, обликом напоминающих жителей Архены: смуглых и черноволосых, с длинными бородами. Одеваются они в красные и чёрные плащи до пят, похожие на наши гиматии, а также в высокие колпаки: красные, чёрные либо золотые. Их воины носят шлемы с изображениями человеческих лиц и броню из металла, похожего на золото, но несравнимо прочнее. Язык их неведом, а может быть и не существует вовсе, ибо любые переговоры они ведут на языках прочих народов, причём владеют ими искусно.

Слухи о принадлежности баштийцев к морским обитателям, несомненно, порождены тем, что в мореходстве и строительстве кораблей те намного превосходят прочие народы. Кажется, от верренов пошёл обычай называть их корабли левиафанами, скиллами и прочими именами морских чудовищ. Это необычайные суда, кои совсем не имеют ни вёсел, ни гребцов, но могут идти против ветра быстрее самой быстрой триеры. Одни объясняют это колдовством, другие – и мы также склонимся к этому мнению – формой и искусным устройством парусов. Все их корабли, даже малые, вооружены метательными машинами непревзойдённой силы, это испытали на себе те пираты, что некогда осмелились напасть на беззащитные с виду торговые кето. Как сообщают верренские описания войны с Баштом, крайне для них несчастливой, дюжина трирем едва могла навредить одному левиафану, а пять левиафанов взяли город Пелунт и истребили либо обратили в рабство всех его жителей, так что пустой город пришлось заселять заново. Кажется, эти сведения можно считать достоверными, ибо людям свойственно преувеличивать свои военные удачи и преуменьшать несчастья, веррены же сообщают, что за всю войну потопили едва ли дюжину небольших кораблей, сами же потеряли два флота, лишились нескольких городов в Нодатике, и были принуждены заключить мир на самых стеснительных условиях. В той войне погиб Верр Аллус, отец того самого Верра Аренны, что был разбит у мыса Булевтрия Плинократом.

Причина столь скудных сведений о баштийцах в том, что они не допускают в свои земли чужеземцев. Известны лишь три города: Сидар, Кадак и Мнатон, которые жители других стран иногда посещают для важных переговоров. С послов берут обещание молчать о том, что видели в Баште, и скрепляют его клятвой. Рассказывают, что какой-то кахамец решился нарушить такое обещание, но едва он начал говорить, как упал замертво безо всякой видимой на то причины.

Страна их в юго-западной части Адамантового моря и на северо-западе Теметены. Земли Башта лежат неподалёку от нашего города Талиска, они расположены на другой стороне пролива и хорошо видны в ясную погоду, однако это не более чем безводная и безлюдная пустыня. Здесь начинается та часть моря, куда баштийцы не допускают корабли других народов, она тянется до цепи островов на западе, которые именуют Запретными Вратами, и это единственный прямой путь из Адамантового моря в Западный океан. Баштийцы убивают любого, кто попробует пройти между ними, и вообще оберегают Океан от прочих народов, точно это их собственность, о причинах чего высказывается множество предположений. Насколько их земля вдаётся вглубь материка доподлинно неизвестно. Гнесипил пересказывает кахамское предание о царедворце Семехти, совершившем плавание вдоль берега Теметены. Он долго плыл на юг, затем обогнул какой-то мыс и направился уже на север. После длительного пути Семехти повстречался с неким кораблём, который напал и потопил его судно, так что лишь немногим из путешественников удалось спастись. После многочисленных бедствий и злоключений они вернулись по суше обратно в Кахам. Эта история, хотя и занимательная, больше похожа на сказку, ибо многие описанные в ней события совершенно невероятны. Если же мы примем эти сведения на веру, то и тогда непонятно, был ли встреченный Семехти корабль баштийским или принадлежал какому-то другому народу.

Ещё одно обстоятельство, что необходимо упомянуть, говоря о баштийцах, это их рвение к приобретению рабов. В остальном равнодушные к делам других народов, они иногда посылают торговые суда на рабские рынки и покупают очень большие партии, никакой иной же товар их не привлекает. Также и в битве баштийцы стремятся скорее захватывать врагов, чем убивать, и делают это весьма умело. Отсюда, как говорят, пошёл обычай верренов носить у запястья тонкое шило, дабы успеть покончить с собой прежде, чем попасть к ним в руки. Никого из тех, кто пропал в сражениях с баштийцами и, предположительно, мог быть пленён, они не выдали и ничего не сообщили об их судьбе, хотя среди пропавших были знатные веррены, и за любые вести о них предлагали большой выкуп. Из-за этого совет верренских городов принял постановление считать всех пропавших мёртвыми и оплакать их как подобает, этот день считается в Веррене несчастливым и предназначен для поминальных церемоний, на него не назначают важных дел и не проводят народных собраний. Рассказывают также, что дикие племена, живущие на севере и в Кахамской пустыне, часто страдают от налётов баштийских охотников за людьми. Для чего баштийцам нужны рабы неизвестно, ибо никому из проданных туда не довелось возвратиться назад. Быть проданым в Башт считают более страшным наказанием для раба, нежели даже смерть. У многих народов это запрещено вовсе. В Веррене продавшего раба баштийцам казнят смертью, а у нас такому же наказанию предают того, кто продаст эйнема, впрочем, и продавший в Башт варвара прослывёт человеком жестоким и немилосердным. В иных местах, однако же, торговцы с нетерпением ожидают появления на горизонте чёрных парусов, да и у нас, стыдно сказать, многие соблазняются драгоценными товарами, что Башт предлагает взамен рабов: жемчужного цвета папирус, не рвущийся и не размокающий, чернила, что не смываются водой, а только крепким уксусом, герметические ингридиенты необычного свойства и прочие редкостные предметы, «что ценят выше серебра и злата».

Вообще, кажется, что баштийцы намного превосходят все народы и обладают знаниями, неведомыми прочим. Многие считают их народом колдунов, другие говорят, что они овладели некоей скрытой в Западном океане тайной, третьи – что этот народ поклоняется неким могущественных богам. Мы же выскажем предположение, что это один из тех древних народов, что населяли землю во времена до Падения Луны и последовавших затем несчастий. Известно, что древние намного превосходили нас умениями и знаниями, чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на любую вещь, изготовленную в те времена.

Любопытно было бы расспросить о баштийцах кого-то из нереид и прочих обитателей моря, не лишённых разума и человеческой речи, но всем известно, что они, равно как и их земные собратья – все те, кого мы зовём «древними» – скрытны и сообщают лишь то, что желают сказать, к тому же встречаются они редко и при обстоятельствах, когда философическая любознательность вряд ли уместна. Мы надеемся, что нам ещё представится возможность получить больше сведений об этом народе, а может и посетить землю баштийцев самолично, дабы развеять окутывающий её мрак неведения и невежества.»

Раздел «Эйнемида» содержал разрозненные заметки об обычаях эйнемов, видимо, это была заготовка для другой книги. Нужно подумать, можно ли включить их в эту или сделать из них трактат.

«Если мы посмотрим на обычаи наших народов, то увидим, что положение женщин у них весьма различно и в большой степени зависит от того, к какому племени народ принадлежит. Наибольшую строгость в этом вопросе, как видно, проявляют потомки Аркомея: эферияне, латарийцы и прочие. Для их жён считается непристойным даже выходить из дома без крайней на то необходимости. Как утверждает плиофентянин Ктебинт: «женщина есть существо, природой более приспособленное к делам домашним, тогда как мужчина более приспособлен к тем делам, что лежат за пределами дома. Поэтому равно противны природе женщина, что участвует в делах общественных, и мужчина-домосед, что, опасаясь трудов и забот, не посещает ни собрание, ни сиситтий и вообще уподобляется улитке, трусливо укрывающейся в своём панцире». Другой латариец, Гармос, говорил так: «наилучшая из жён та, о которой никто из людей не говорит ничего, ни дурного, ни хорошего». Подобная скромность предписывается у них всем свободным женщинам за исключением жриц, гетер и присоединившихся к сообществу Дневного Света.

Некое промежуточное положение занимают в этом вопросе потомки Экела: жители Островов и филисияне. Правда, женщина у них не может выступать в народном собрании, но владеть землёй, управлять делами и свидетельствовать в суде, при отсутствии отца или мужа, ей не возбраняется. Их женщины посещают рынок, театр и некоторые состязания. В Филисиях порядки строже, ибо филисияне переняли многие привычки у своих соседей эфериян.

Дети Диола и Фенеспа: леванцы, урвософорцы, анфейцы и прочие установили для женщин порядки более свободные. Им не возбраняется участвовать в пирах и некоторых состязаниях, пить вино, обсуждать государственные дела и выходить на улицу без пеплоса и покрывала, за что их называют «оголяющими плечи». В городе Аэлин особым почётом пользуются гетеры, и участницы их сообщества, именуемого Золотой розой, имеют право голоса в народном собрании. Урвософорцы всячески поощряют своих женщин упражняться и участвовать в состязаниях, полагая, что только здоровые женщины могут рожать здоровых детей. Леванцы не просто не возбраняют женщинам участвовать в праздниках и пить вино, но считают это угодным шумному Сагвенису. Герийцы – двоюродные братья диолийцев, имеют схожие порядки. Их цари ведут род от воительницы Аэропы, поэтому знатные женщины в Герии нередко обучаются военному делу, а в вопросах наследования царской власти все дети царя считаются равными друг другу. Некоторые герийские царицы, вроде знаменитой Иокасты-львицы, сами водили в поход войска и одерживали победы над мужчинами.

У миолков, населяющих остров Мойра, мужчины и женщины пребывают в совершенном равенстве, ибо и пред ликом молчаливого Эретероса все равны. У них даже не считается зазорным, если женщина сама предлагает мужчине брачный союз. Что до гелегов, живущих на Схефеле, и ксилийцев, то у них будто бы верховное управление принадлежит женщинам, а не мужчинам. Про гелегов это можно сказать доподлинно, в отношении же обитателей Энма это, скорее, догадки, поскольку их истинный порядок управления покрыт тайной, как и подобает полису, благословлённому Эникс сумеречной, сокрывающей. Энмийцы считаются потомками племени Фенеспа, заселившими Ксилийскую долину незадолго после Обретения Эйнемиды, однако их обычаи весьма отличаются от обычаев прочих фенеспийцев.

В отношении колоний мы можем сказать, что там, чаще всего, приняты порядки того народа, который их основал, либо народов, живущих по соседству. Что до сенхейцев, то хотя мы и принадлежим к роду Аркома, порядки у нас больше анфейские, ибо нас с Ахеликой связывает давняя дружба и сродство. Можно с лёгкостью определить, когда эти изменения произошли. Если в новых сенхейских колониях, таких как Талиск или Орол, обычаи схожи с нашими, то в Тиамне, Аркаире и всех полисах, основаных сенхейцами ранее, установления более напоминают эферские и латарийские. Итак, можно судить, что сенхейские уложения стали менее стеснительны для женщин во времена Пинандра или незадолго до этого».

В разделе «Древность», Тефей разбирал различные вопросы, относящиеся ко временам Пнатикамены и её падения. Он опровергал некоторые простонародные выдумки, в других случаях, напротив, подвергал сомнению мнения известных философов. Основываясь на сохранившихся со времён Третьей эпохи сочинениях, Тефей весьма убедительно восстановил карту мира до Падения Луны, попробовал определить истинное местоположение Берега Отчаяния, описал пути некоторых племён оттуда до Эйнемиды и привёл прочие рассуждения такого рода.

«Из всех пороков, наиболее чуждым достойному человеку несомненно следует признать суеверие, ибо ничто не порабощает душу и не отравляет разум столь всеобъемлюще, как этот зловредный недуг. Поразмыслив, мы увидим, что и божеству суеверие более противно, нежели прямое безбожие. Действительно, тот, кто ошибочно считает, что блаженных, бессмертных существ не бывает, достоин сожаления, как человек заблуждающийся и не видящий своего же блага. Тот, кто, как Протин, обрушивается на божество с бранью, в спесивой гордости насмешничая над священными обрядами и их участниками, заслуживает, конечно, порицания, но не большую ли хулу возводит на богов тот, кто утверждает, будто им угодны глупые заговоры, бормотания, грохот тимпанов, валяния в грязи и прочие безумства, что творят люди суеверные? А что сказать об изувере, который, видимо, полагает бессмертных мстительными, злопамятными и немилосердными, раз считает, что им угодны страдания и гибель тех, кто не желает в них верить либо возносит мольбы другому божеству? Как будто бессмертный – ревнивая жена или лютый тиранн, требующий, чтобы пред ним ползали на коленях, а за ослушание жестоко карающий смертью! Да пусть лучше обо мне говорили бы, что Тефея нет и никогда не было, нежели что Тефей таков, каким представляют себе божество эти люди. Правда, в оправдание, они утверждают, что ограждают других от безбожия и нечестия, но истина в том, что тем они лишь способствуют их умножению. Не суеверие ли с изуверством, не их ли глупость, жестокость и варварство позволяют некоторым говорить, что лучше бы богов не было вовсе, раз им всё это по нраву? Итак, неверие – всего лишь заблуждение, суеверие же и жестокое изуверство – клевета на божество. Чуждаться cy еверия – деяние поистине благое и необходимое, однако на этом пути поджидает опасность впасть в противоположное заблуждение – безбожие, минуя лежащее посередине благочестие.

Тому же, кто впадает в заблуждение неверия отвечу: разве не явны и не очевидны признаки существования божественного и вообще превосходящего наше разумение? Разве не действенны обряды, оракулы и таинства? Ведь всему этому есть многочисленные подверждения! Так для чего же, из ложной гордости или боязни признать божественное, ты прячешься за выдумкой и измышляешь невероятные объяснения несомненным свидетельствам существования божества? Однако же не стоит впадать и в обратную крайность, пытаясь объяснить любое явление сверхъестественными причинами либо утверждать, что раз дела бессмертных выше человеческого разумения, то размышлять об этом человеку не имеет смысла. Конечно, человек не в силах постигнуть всё величие бессмертного и объять его разумом в полной мере, так муравей мог бы попытаться понять, что есть человек. Но ведь и муравей может понять о человеке то, что постижимо муравьиному разумению, а поняв, обратить это к своей пользе: узнать, что делать, чтобы не быть раздавленным и как добывать пищу возле человеческого жилья «крошку хлебную влача трудолюбиво». Так же и человек, изучая природу божественного, зря будет тщиться постигнуть всю его природу целиком, но то, что человеческому разумению постижимо, надлежит изучить с прилежанием, ибо знание о столь многоважном предмете сулит необычайную пользу.

Когда кто-то сообщит нам некое известие, мы можем отнестись к этому с недоверием, если, скажем, считаем вестника человеком пустым и ненадёжным, но когда те же сведения подтвердит сперва один, потом другой, то мы решим, что это правда, даже если вестник – самый отъявленный болтун, «чьи зубы сплетня жжёт, подобно пламени». Поразмыслив, мы поймём, что в отношении существования бессмертных мы имеем и вестника самого надёжного – наших собственных предков, что оставили описания бессмертных и установили священные обряды – и прочих свидетелей, что подтверждают это известие. Давно уже известно, что бессмертным возносят хвалы не только у нас в Эйнемиде. Чтят их, под другими именами, в Веррене и в Архене, и если веррены могли научиться этому у эйнемов, то об архенцах доподлинно установлено, что почитать Эйленоса, которого там зовут Ушшуром либо Уратом, они начали ещё до прихода эйнемов в Эйнемиду. Силеты, обитающие на крайнем западе Эферены, поклоняются различным духам, сходным с нашими нимфами и дриадами, однако их сказания упоминают существ, похожих на блаженных бессмертных. К делам силетов эти существа не проявляют ни малейшего внимания, и жертв им силеты не приносят, однако относятся с опаской и почтением. Что до кахамцев, северян, таврофонцев и прочих, видимо они чтят неких других могучих существ – младших богов или даэмонов – ибо Эйленосу справедливому, безупречному, по каким-то причинам, не было угодно даровать им своё покровительство.

Размышляя о природе бессмертных, следует, конечно же, сразу отринуть простонародное представление, что в обмен на подношение божество самолично заставляет хлеба расти, наполняет паруса ветром, исцеляет болезнь, словом, поступает точно наёмный работник, что за мзду выполняет различные поручения – «дров наруби, зерно просей, конюшню вымой». То, что мы сами считаем недостойным благородного человека занятием, тем более вряд ли пристало божественному.

Каким же тогда образом происходит то, что просьба к бессмертному получает ответ, а правильно и с благочестием отправленный обряд приносит желаемое? Установим прежде, что все явления и происшествия можно разделить на естественные и сверхъестественные. Естественные явления суть те, которые происходят сообразно природе вещей, сверхъестественные же происходят вопреки ей. Таким образом, обряды, оракулы и священнодействия относятся, конечно, к сверхъестественным явлениям, человек служит им как бы первопричиной, однако же источником сверхъестественного является божество. Посмотрим же на другие явления такого рода, дабы сопоставление выявило нам их природу и сущность. Прежде всего, это то, что называют колдовством или магией. С этим связано немало суеверий и люди разумные привыкли относиться к рассказам об этом предмете с сомнением. Действительно, большая часть того, что называют колдовством, относится к обыкновенному обману, в других же случаях, речь идёт о заклятьях именами меньших богов, древних или даэмонов, так, например, колдуют лесные ведьмы, коих ещё именуют ламиями. Такой способ похож на божественный, но только лишь формой, в нём нет ни благочестия, ни пристойности, свойственных священному обряду. Зачастую, колдовство требует кровавой жертвы или приносит плоды, противоположные тем, на которые расчитывал желающий к нему прибегнуть.

Соприкасается со сверхъестественным также и герметика – тайное знание, названное так по имени наиболее известной школы, им занимающейся. Иные, особенно в простонародье, так и называют его «магией трав и кореньев». Помимо герметиков, весьма в нём искушены обитатели Мойры и герийские Серые сёстры, есть причастные сему искусству знатоки и у варваров: в Веррене, Архене и Кахаме. Герметик производит сверхъестественное, особым образом соединяя предметы естественные и обыкновенные, как бы высвобождая скрытые в них свойства. Так простые соль, сера, песок, масло и другие вещества, непримечательные и безопасные, вместе превращаются во всепожирающее пламя, поджигающее даже воду. Ещё одним способом содеять нечто, значительно превосходящее собственные силы человека, и тем, как бы нарушить естественную природу вещей, можно назвать механику, где деяние происходит при помощи созданных человеком машин.

Сопоставив эти способы: божественный, колдовство, герметику и механику, можно сказать, что ни в одном из них человек не производит сверхъестественное самостоятельно и не испускает его из собственного естества, но действует только лишь чьим-то посредством: либо извлекает сверхъестественное из самой природы, либо пытается сравниться с ним при помощи механизма. Оставив в стороне механику, чьи законы нам известны и понятны, мы можем предположить, что существует некая сила природы, к которой человек, по своему естеству, либо по стечению обстоятельств, доступа лишён и вынужден прибегать к различным уловкам, дабы использовать её для своего блага. Сила эта, которую мы можем назвать «магией», действует вопреки известным нам законам и пределы её для нас непостижимы. Бессмертные, древние, даэмоны и некоторые другие существа, в той или иной мере соприкасаются с ней напрямую, прочие же к этому неспособны. Таким образом, священный обряд представляет собой как бы установление связи с бессмертным, который милостиво позволяет человеку зачерпнуть из источника этой силы – магии. Так богатый, но не лишённый милосердия и добродетели человек кормит и оделяет бедняка.

Пожалуй, это рассуждение многим покажется дерзким и неподобающим, однако, как нам кажется, оно не вполне чуждо истине, и некое подтверждение тому мы сыщем в сочинении, известном каждому, достоверном и сомнений не вызывающем:

«...и молвил Иперон, смеясь: «Внемлите, собратья, и возрадуйтесь, ибо сыскал я средство к нашему спасению, больше того – к власти и славе нам прежде неведомой. Знайте, что сама суть мира подвластна мне отныне. Жизнью и смертью владею я, вечностью и изменением, духом и формой. Нет отныне закона, кроме моего закона, и устава, кроме моего устава. Сама природа – материал в моих руках, сама жизнь – мягкая глина, послушная пальцам творца. Вот то, о мои возлюбленные собратья, что хочу разделить я с вами, вот великая власть, что принадлежит нам отныне. Воссядьте рядом со мной, чтобы изменить этот мир согласно нашему желанию. Придите ко мне – или умрите.

В изумлении молчали они, но молвил тут горовержец Геол: «Опомнись, несчастный! Или не видишь ты, что содеял?! То, что присуще всем и принадлежит каждому, захватил ты для себя и осквернил, лишив других того, что питает их и поддерживает! Воистину, ты подобен хищному зверю, что из жадности захватил чистый родник, питавший многих! Когда все звери умрут от жажды, издохнет и он сам, не в силах сыскать пропитание...».