Удар в дверь прозвучал в тишине громом.
Дверь выдержала, но по тому, как перекосилась, стало ясно — не надолго!
Патрик подскочил, прижав захныкавшую Вирелейну к груди. Я уже подкатывала к двери последний чурбак, на котором сидела минуту назад.
— Займись сестрой, — бросила дёрнувшемуся на помощь мальчишке. — Её голос их ещё больше злит!
Чурбак подпёр дверь, но было понятно — ломится кто-то очень крупный и дверь долго не выдержит. Оглянулась — крепко сколоченный неподъемный топчан и стол, больше ничего! Тяжеленную доску со стены нам с Патриком не снять. Точнее, снять снимем, но удержать не сможем. Она всё разнесёт при падении…
Вирелейна, наконец, затихла. Патрик, уложив её, бросился мне на помощь. В четыре руки с трудом пододвинули стол к двери и, едва не надорвавшись, перевернули, заслонив дверь столешницей и подперев чурбаками.
В этот момент в крохотном оконце почти под потолком показалась оскаленная звериная морда. Налитые кровью глаза горели алым, с клыков капала вонючая слюна…
Ничего не успела сообразить, а Патрик уже выхватил из печи горящую головню и ткнул в жуткую морду. Раздался визг и окно опустело!
— Ну, ты даёшь!
— Батька учил, дикий зверь огня боится!
Парень охнул от боли и уронил головню.
Пинком отправила её в сторону набежавшей лужи, сама бросилась к Патрику:
— Покажи, — повернула к свету обожжённые ладони.
И как терпел? Ладони покрылись волдырями и пятнами ожогов. Подула, схватила тряпицу и сбегала к углу, где в котелке набралось немного воды. Протянула мальчишке холодную тряпку. Он быстро приложил её к ладоням и зашипел от боли. Вой за стенами поднялся с новой силой.
Похоже, охотники поняли — добыча вовсе не проста. В дверь перестали долбиться и скрестись. Вой растёкся по кругу. Обложили со всех сторон в надежде, что нам придётся рано или поздно выйти из укрытия.
Двумя полешками, как щипцами, перетащила ещё тлевшую головню в печь. Не хватало нам пожара. Заодно приготовила и новое оружие — несколько не самых толстых полешков положила в печь так, чтобы одни концы оказались в огне. Не дело ещё и мне без рук остаться. Кстати, как там Патрик?
Мальчишка уже обсушил ладони и зубами оторвал от куска юбки длинные узкие полосы, которыми теперь неловко перевязывал руки.
— Давай я, — взяла у него из рук полосы и осторожно перевязала ладони. — Иди, приляг, поспи хоть немного.
— А ты?
— Обо мне не волнуйся, я всё же взрослая. Ну, а совсем засыпать буду, — потрепала мальца по волосам, — разбужу.
— Точно разбудишь?
— Точно, точно!
— А если опять…
Прервала мальчишку, указав на лежак и пододвинув малышку:
— Если нападут, сам проснёшься. Прошу — не хватай больше огонь. Я там положила полешки. Если что, хватай их.
Патрик кивнул, неловко, стараясь не особо шевелить обожжёнными руками, устроился на топчане. Придвинула чмокавшую соской малышку. Повозившись, бережно пристраивая руки, Патрик закрыл глаза. Но до конца не поверил — иногда открывал и разыскивал меня взглядом. Смешной такой.
Посмотрела несколько раз, как парнишка возится стараясь пристроить половчее руки. Эх, и помочь ничем не могу, даже простенькой мази нет!
Проверила котелок. Зверьё зверьём, а детей надо хоть немного накормить. Судя по виду Патрика, мачеха не слишком баловала, а мальчишка, всё, что мог, отдавал сестре. При свете лучины перебрала крупу, постаравшись выбросить самую испорченную. Сама с голодухи, может, и съела бы, а детям дать не рискну.
Высыпала крупу в воду и принялась помешивать, снимая всплывшую пену щепкой. Ну вот, пусть теперь потомится. А мне стоит перенести поближе к огню остатки дров. Несмотря на то, что лежали они под крышей, всё же отсырели. Надеюсь, меня ищут и завтра по нашим меткам найдут…
Как все деревенские, Патрик проснулся с зарёй. Заснул он под утро, всё мучался с обожжёнными руками, поэтому выглядел хмурым и не выспавшимся. Придвинула ему котелок с кашей.