— Идем! — сказал вдруг Ванюшка. Он подобрал цветы и широко и решительно зашагал к деревне. Федор едва поспевал за ним. В деревне он замедлил шаги и растерянно взглянул на Федора.
— Иди, иди, — подтолкнул его Федор.
— Куда?
— К Вале, конечно.
Валя стояла у окна, когда вошел Ванюшка. Он впервые зашел к ней. Девушка встретила его настороженно.
Степахин остановился у двери, опустив, словно веник, букет лотосов к голенищу сапога.
Валя глянула на букет и поняла все. Ванюшка шагнул к ней.
— Неужели не простишь, Валя… — заговорил он, едва выговаривая слова, боясь, что она не захочет его слушать…
Освещенная косыми лучами вечернего солнца, девушка глядела ему прямо в глаза. Ванюшка с горечью усмехнулся.
— Я пришел сказать, Валя, что глупо все это у нас получилось…
Ванюшка махнул рукой, в которой держал букет. Он уставился на цветы с таким выражением на лице, как будто впервые увидел их. Валя заметила его замешательство. Озорная усмешка засветилась в ее глазах:
— Может, ты мне их подаришь? — спросила она.
Ванюшка покраснел и неловко сунул букет Вале. Девушка взяла цветы и, уже не сдерживая улыбки, глянула на Ванюшку:
— Фронтовик, а перед девушкой растерялся. Эх, Ваня. За что же такого тюленя любить?
У Ванюшки все поплыло перед глазами. Он видел перед собой только ласковые, нежные глаза девушки.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Герасимов выбрался с луга на шоссейную дорогу. Подгоняемый оводами сытый конь пошел крупным шагом. Колеса двуколки с налипшей на спицах травой дробно застучали по гравийному настилу.
С сенокосом не ладилось. Редкий день не было дождя, поваленная трава прела в валках. С утра солнце вставало на чистом небе, казалось, будет вёдро. К обеду же в «гнилом углу», как прозвали колхозники сторону, где находилось озеро Ханка, поднимался белесый туман. Затем на небе появлялись легкие, как дым, тучки. Они постепенно обкладывали небо летучими облаками, и из них сеялся на землю мелкий, как туман, дождь. Сегодня однако день выдался удачный. Колхозники успели высушить сено на огромной площади и начали метать стога. Если бы было побольше людей, сегодня можно было бы застоговать всю Кедровую падь. Спасибо, Головенко послал своих людей на помощь.
Герасимов, без нужды потряхивая вожжами, подсчитывал в уме — сколько еще человек можно будет снять назавтра с МТФ. За поворотом дороги он нагнал солдата с шинелью на руке, с тощим вещевым мешком, болтающимся за спиной.
«Наш или чей?» — подумал Герасимов и подхлестнул вожжой коня. Солдат, услышав стук колес, остановился и, заслонив глаза ладонью, смотрел на подводу.
— Кузьмич! — вскрикнул он.
Герасимов остановил коня и долго всматривался в улыбающееся красное и вспотевшее лицо солдата.
— Не узнаешь?
Герасимов ударил себя кулаком по коленке.
— Ах, ты, мать честная, никак товарищ Скрипка… Не узнал! Садись, подвезу.
Он подвинулся в двуколке. Солдат сел рядом с ним на плотно умятую траву.
— Заморился, сил нет. Жара. Сено косишь, поди?
— Оттуда и еду. А ты как, демобилизованный?
— Отвоевался, — блеснул Скрипка зубами. — На трудовой фронт прибываю. К жёнке!
При воспоминании о Насте у Герасимова засосало под ложечкой. После того как ее сняли с МТФ, Настя сидит дома, обрабатывает свой огород, засеянный подсолнухами и табаком, приторговывает на базаре. Одна срамота!..