– Под этой… маской, которую ты сама себе слепила, ты совсем другая, – говорит всадник. – Правда ведь?
Я поднимаю на него взгляд.
– Все мы на самом деле другие, – говорю я.
Я видела обнаженные человеческие души в спаль-не, и главное, что я поняла, – люди не такие, какими кажутся. Меня чуть не убил человек, имевший репутацию добряка, а местный уголовник дал денег за то, чтобы я всю ночь держала его в объятиях и он мог поплакать у меня на руках.
Голод смотрит мне в глаза, и тут, в темноте, от его бравады не остается и следа. Ненависть и гнев остались в далеком воспоминании.
Мы смотрим друг на друга дольше, чем следовало бы. Так долго, что я успеваю заметить: даже когда он в доспехах, сияющие татуировки все равно слегка освещают его подбородок и щеки.
– А есть в нас, людях, хоть что-то такое, что тебе нравится? – спрашиваю я наконец.
– Мне нравятся ваши истории, – признается он, и его голос в темноте кажется бархатным.
– Наши истории? – переспрашиваю я, думая, что ослышалась.
– Не говори так, как будто тебя это шокирует.
– Истории – это же самое человечное, что есть в людях. Конечно шокирует.
На это ему нечего сказать.
– А какие истории тебе нравятся? – спрашиваю я.
– Те, где много людей умирает, – невозмутимо отвечает он.
Я шутливо толкаю его в грудь.
– Иди ты. Нет, нет! Могу поспорить, ты любишь романтику.
– Нет.
– Бьюсь об заклад, что да. Вряд ли кто-то сможет устоять перед хорошим любовным романом.
– Прекрати, Ана, – говорит он. Но клянусь, судя по голосу, он слегка улыбается.
А может, мне это просто кажется.
– Что ж, – говорю я, устраиваясь поудобнее у него на коленях, – теперь ты должен мне рассказать историю.
– Нет.
– Да ладно, всего одна сказочка на ночь… и по голове погладь. Ну, знаешь, в благодарность за то, что я не стала покушаться на твою девственность.
– С чего ты взяла, что я девственник?
Охнув, я поднимаю голову и сажусь.
– Так ты не девственник? Какой скандал!
Голод укладывает меня обратно к себе на колени.
– Ладно, расскажу я тебе одну историю…
– Расскажи про свой первый раз, – требую я.
– Нет.