Теперь Мабья однозначно желает отвезти сына в больницу, поэтому Дайно очень чётко видит расклад путей. И по ним совсем не улыбается идти – кто знает, как подействуют психотропные.
Дайно делает глубокий вдох, выдох. И без препаратов сложно сосредоточиться.
По комнате протягивается невидимая сетка, неряшливая – с дырами и слабыми узлами. Дайно подцепляет ей фотографии на полке, тяжёлую вазу на полу, стопку древних журналов в углу и ещё какую-то мелочь. С усилием заставляет зависнуть в воздухе. Не держит долго, отпускает – что-то звонко трескает. Этого достаточно, чтоб заставить Мабью замолчать. Чтобы напугать её и сбить с толку.
И, когда перед глазами немного проясняется, Дайно, ни о чём особо не заботясь, резко бьёт силой в найденную точку – маленькую брешь в защитной схеме. Под истерический вой сигнализации распахивается дверь, и Дайно поспешно выскакивает на улицу. В босые ноги неожиданно больно впиваются камни, и подошвы печёт ещё не остывшая земля.
Что Дайно делает? Зачем?
Не давая себе времени раздумать, Дайно едва не бегом добирается до ворот. Они, как назло, тоже заперты. Дайно прикладывает ладонь к створке рядом с замком – и сразу отдёргивает. Нагретый солнцем металл жжёт.
Они могут стать свободными. Если вырвать из себя с мясом желание оставаться и делать, что говорят. Если выдрать из себя страх свободы.
Дайно сжимает зубы и снова кладёт руку на ворота. Боги сопроводили запреты болью – и так приучили терпеть боль. Раньше у Дайно было значительно больше сил, вместе с ними гораздо выше был болевой порог. Но, наверное, и так можно справиться.
– Дайно!
Мабья выскакивает за порог. Приходится резко взмахнуть свободной рукой, слегка чиркнуть по земле силой, поднимая клубы песка – так, отпугнуть.
На неожиданном злом кураже замок удаётся открыть с первого раза. Дайно толкает створку и, едва сделав пару шагов, падает в пыль, ударяясь коленями и сдирая ладони. Голова кружится. После долгого голодания казалось: сил много. Неверный расчёт…
Дайно шипит сквозь зубы – от боли, от досады. Оборачивается. Мабья приближается медленно и осторожно, словно боясь вспугнуть. Так же медленно поднимает руки.
– Дайно… – говорит негромко и вкрадчиво.
– Не надо, – хрипло просит Дайно, чувствуя, что ходит где-то по грани запретов.
Мабья останавливается.
– Что «не надо»?
Стоит большого усилия сказать:
– Называть меня так. Не надо.
Дайно садится, отряхивает с рук горячий песок. С прищуром смотрит, как затягиваются царапины – слишком медленно для безымянных, но всё ещё быстрей, чем у людей.
– Тогда как мне тебя называть?
Это хороший вопрос. Правильный.
Дайно подавляет желание задумчиво потереть бровь чужим жестом.
– У меня нет имени, – отвечает традиционной фразой. И добавляет от себя: – Лучше никак.
Связь не обрывается. Значит, Мабья не верит, по-прежнему считает своим сыном. Что ж, в любом случае, это будет влиять меньше, если она вправду перестанет произносить имя вслух.
Мабья молчит, явно решая, что сказать. Дайно пользуется этой паузой: пытается придумать, как навести на нужные мысли, не нарушая правил. Успевает раньше.
– Скажи, твой сын был магом? – бубнит под нос скороговоркой, глядя на проползающую мимо сизую многоножку – как будто к ней обращаясь.
Мабья слышит.
– Магом он не был, – отвечает хмуро и раздражённо. – И я хотела бы знать, как стал. И что сталось с его несчастной головой.
Дайно чуть улыбается. Это не вопрос, но всё-таки фразу можно трактовать так. Здесь уже можно развернуться.
– У меня нет никаких сведений, что стало с твоим сыном и его головой, Мабья.