– А кто?
– Шальрахи. Это он у южан был богом.
Интермедия. Гость
– Дайно! – окликают сбоку.
Там стоит дом, небольшой и старый. Его окружает высокий забор, но веранда всё равно просматривается с улицы – дом на холме.
На веранде – женщина, смуглая и немолодая. Напряжённо выпрямилась, вцепилась в перила, вглядывается. Не знает простых людских правил: если видишь кого-то, кого не должно быть рядом, не зови по имени. Спроси, кто.
Там, откуда родом Дайно, это все знают. Спрашивают у встречного, есть ли у него имя. И, если нет, могут предложить имя того, кого видят, а взамен просить столько, сколько захотят. Всего лишь за имя, за отмеренные крохи силы – разве справедливо? Тот, у кого нет имени, не может не принять сделку. Не может не подчиняться.
А назвать безымянного без спросу – всё равно что пригласить к столу и разрешить брать что угодно. Тогда безымянный сам диктует условия и черпает силу полной рукой.
Дайно жадно смотрит, как женщина сбегает по ступеням. Дайно едва стоит от голода и жары. Казалось, держаться в стороне от городов – правильно. Кто-то однажды сказал: как сможешь, иди на север, туда, где не знают правил. Но Дайно неизвестно, как далеко для этого нужно уйти. Для севера тут слишком горячее солнце.
Ещё тот кто-то сказал: мы можем стать свободными. Надо только перебороть себя, перестать брать чужие имена.
Он сам не был свободен. Не имел имени, и Дайно не знает, как его называли тогда. Не имел лица в глазах Дайно, и едва ли они смогли бы узнать друг друга, если б встретились вновь. Такие, как они, вообще редко видятся. Людей сводит с ума, когда их много рядом.
Нельзя было верить тем словам. Те, у кого нет имени, не могут говорить то, что не считают правдой. Но это не значит, что они не ошибаются.
Дайно не чувствует себя свободнее. Чувствует, будто умирает.
Глядя на женщину, Дайно тепло и немного виновато улыбается. Знает – с того момента, как она назвала по имени, – что её зовут Мабья. И чувствует, что она хотела б услышать: «мама». Но это не будет правдой.
К счастью, эту дилемму даже не приходится решать. Потому что прежде, чем Мабья добирается до ворот, Дайно теряет сознание.
Приходит в себя уже в доме. За окном темно – это видно сквозь не провёрнутые до конца жалюзи. Комнату освещает только настольная лампа в рыжем абажуре, немного фонящая на грани чувств – разболталось что-то. Нужно перекрутить, Дайно знает как. Сделать в ближайшее время, пока не взорвались тонкие пластинки внутри – такие Дайно ни за что не восстановит – и не поранили Мабью.
Она сидит рядом, в старом потёртом кресле, – и спит. Узорчатое коричневое покрывало, зазубрины на подлокотниках, мотыляющаяся по спинке кисточка от какого-то талисмана кажутся смутно знакомыми, как и всё в комнате. Ночь холодная, в противовес дневной жаре. Так и тянет укрыть Мабью пледом.
Наверное, Дайно спит здесь уже долго. Не несколько часов – может быть, больше суток. И Мабья щедро делится силой – отсюда все эти реакции. Узнавание, которого не может быть.
Люди мало что понимают, они думают, стоит просто назвать по имени не того – и он сразу сможет выпить твоей силы, сколько пожелает. На самом деле всё сложнее. Имя – первый крючок, но нельзя забирать просто так. Обычно нужно делать то, что хочет человек. Помогать ему достигать целей. Заботиться. Вести себя так, как он ожидает. О, как по-разному Дайно приходилось себя вести.
Но Мабья хочет просто увидеть сына. Ей не надо многого, достаточно просто быть рядом. Это так легко и так сладко.
Дайно выпьет её досуха очень быстро, если останется здесь. Особенно если будет следовать этой навязчивой тяге заботиться – а как не следовать?
Выпутавшись из-под одеяла, Дайно тихо садится на постели. Мельком оглядывает свежую одежду на себе.
Может быть, стоит ограничиться этим. Уйти, взяв вещи и человеческую еду – в таком состоянии даже она будет нелишней. Впрочем, в каком – в таком? Сейчас Дайно чувствует себя в разы лучше. Почему нужно уходить оттуда, где хорошо?
Кто-то сказал, они могут стать свободными. Но что из себя представляет свобода? Те, кто не имеют своего имени и носят чужие, ходят по свету веками. Тем, у кого имя есть, хватает и нескольких десятков лет, чтоб погибнуть. Они слабые, страдают от жары и холода, всё время нуждаются в чём-нибудь. Почему нужно опускаться до их уровня? Ради призрачной возможности вести себя только так, как хочется? А как – хочется? Дайно даже сейчас не может сказать, думает ли о том, чтоб уйти, потому что следует своей цели или потому что образ хорошего сына диктует уберечь Мабью.
Может быть, у Дайно ничего своего нет. Только короткий разговор с таким же безымянным – единственным, кто видел Дайно как есть: аморфным, безликим.
Интересно, какими их видели боги? Дайно уже не помнит. Прошло так много времени, почти ничего не осталось. Люди успели оставить богов во фресках и присказках, успели выстроить новый мир – без них. Потом разрушить его и выстроить вновь, очень странный, из битых кусочков. С выжженными пустынями, с горами, в которые случайные встречные сказали не соваться. С новой властью, во многом основанной на праве сильного.
А Дайно всё это время ходит с чужими лицами и именами. Являет всепрощение – когда люди ждут, что их простят. Безжалостность – когда хотят себе молчаливое орудие. Обожает, и преклоняется, и лелеет, и восторгается – и, может, самую малость ненавидит-их-всем-сердцем. Хотя это не точно, кстати, что у Дайно есть сердце.
Дайно становится надёжной опорой. Бьёт в спину, когда кто-нибудь вспоминает правильные слова, чтоб забрать Дайно себе. Умеет танцевать шайтекке, варить гармо, снимать скальп и шить платья – пока это кому-то нужно, а потом снова ничего не умеет. Каждый раз – словно разбиться и собраться заново. И ощущение, что с очередным именем что-то теряется, хотя казалось бы – ну чему там теряться? Чему? Ничего там не было и нет.
Вот теперь даже богов не помнит. Знает только, что боги их никогда не любили как детей, что бы ни говорили легенды. А может, знает только потому, что безымянный кто-то так сказал. Это давно было. И это Дайно тоже потом забудет – наверное, ещё пару десятков людей спустя.
Надо было раньше идти на север.