Мальчики: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тётки орали почему-то высокими голосами, срывавшимися в визг, словно перед дракой себя накручивали. Тут же торговали газировкой – 3 копейки стакан крем-соды, 5 копеек – с двойным сиропом. Под пирожок шло отлично. Глотнёшь – кончик языка пощипывает сладкими иголочками.

А чуть поодаль от Кутума, за трамвайными путями раскинуло два симметричных крыла большое двухэтажное здание из белого кирпича: Большие Исады. Трамвай останавливался у главного павильона, и едва ты ступал на асфальт, тебя с головой накрывало душистой волной влажного благоухания, а в глазах вспыхивало ликующее разноцветье в оцинкованных вёдрах: тут торговали цветами кавказцы.

В самом павильоне царил свой порядок, своя незыблемая иерархия: первыми шли медовые, за ними птичьи ряды, затем молочные со своей изысканной палитрой марлевой белизны разных оттенков – от перламутра творогов до слоновой кости ряженки и сметаны и топлёного-томлёного молока.

Направо и налево от боковых дверей раскинулись фруктовые и овощные ряды с дрожащими под капельками воды нежными веточками свежей зелени; тут удушающе пахло кинзой, петрушкой, укропом и базиликом, тут свешивал с прилавков хлёсткие змеиные хвосты зелёный лук… Следом шли мешки и мешочки, россыпи и курганы пряностей со своим тончайшим ароматом. Отдельно тянулся чинный ряд огнемётных маринадов и солёностей, сводящих с ума своей утончённой квашеной вонью.

Ну и мясные ряды, как без них. Большое мясное сердце Больших Исад. Я не любил эту часть рынка, хотя котлеты, жаркое и отбивные, приготовленные дедом, уплетал за обе щеки. В этом обнажении мышц и костей, в отсечённых свиных головах с их философским прищуром, в разломах кроваво-розовой плоти мне чудилось что-то… неприличное, отталкивающее.

И с каким же внутренним освобождением, облегчением вываливаешься из большого павильона, с уже увесистыми котомками в руках – на свежий воздух, к Кутуму, где на задах Больших Исад раскинулся зелёный рынок под длинным зелёным навесом, где ярко и солнечно даже в тени и где всего впонавал; где запахи развеяны ветерком, не назойливы, а только радуют обоняние; где – воля, где можно громко восклицать и хохотать, и сердиться, и ругаться, и спорить.

Лучший товар у татар, но и цена у них высокая, и стоят они насмерть – не переторгуешь. «Не хочь, не бери». Пробовать у них – тоже меру надо знать. Если заметят, что ходишь-пробуешь-не покупаешь, – шуганут так, что тебе уж не до бесплатных завтраков будет.

Однажды, уже балбесом лет пятнадцати, напробовавшись вволю, я, чтобы лавочка не прикрылась, решил купить у торговки одно яблоко – на большее денег не наскрёб.

– Одно? – тётка смотрела на меня строго и подозрительно.

– Одно! – с вызовом подтвердил я, дескать, меня голыми руками не возьмёшь, я местный… Она вдруг рассмеялась, и её лицо разгладилось, а зубы оказались такими сахарно-белыми, что вот стоял бы и смотрел на них до вечера. Выбрала большое яблоко и протянула мне. Бесплатно!

Эта часть рынка тоже была огромной: четыре ряда прилавков, в самом конце – картошка (и мешками, и на вес), а за ней самое восхитительное – птичий рынок. Я мечтал о собаке, любовался щенками и котятами; гладил пушистую шёрстку, если продавцы позволяли. Глазел на попугаев, хомяков, кроликов, цыплят и поросят. Ошалело рассматривал саламандр, насвистывал канарейкам…

Грандиозный был рынок – Большие Исады, соблазнительный, южный, жестокий и милосердный. Там и царствовала «брикадель», и стоила копейки, и было её… с ума сойти сколько.

Как же я любил этот рынок, святилище торга – дивные, с народными примечаниями ценники, нацарапанные на огрызках картона: «Яблоки такие сладкие!», «Хурма ужасно вкусная!», «Виноград очен прэлест!». Сколько раз хаживал здесь – и сам, и с друзьями, с мамой, с отцом…

И с дедом, конечно.

Дед рынки обожал. Приезжая в незнакомое место, первым делом на рынок шёл – «пощупать пульс города». Говорил – только на рынке можно понять, чем город живёт, ощутить его ритм, погрузиться в его нутро. На Больших Исадах дед воспарял над прилавками и садками, дышал полной грудью, перебрасывался шутками: с азербайджанцами – на азербайджанском, с чечнёй – на чеченском, торговался, хохотал, улыбался с прищуром, когда спускал цену.

– Ах, Маркус, ну ты за своё…

Он любил яблоки сорта «джонатан» – их привозили не то с Чечни, не то с Дагестана. Тут тоже не обходилось без поддразнивания:

– Почём кило?

– Адын рубыль пытдэсят.

– А за полтора отдашь?

– Нэт!

Была ещё любимая выходка в его «рыночном репертуаре», когда шли абрикосы. В Астрахани абрикосами назывались только крупные плоды, маленькие шли как «жёлтая слива». Дед обожал подразнить торговцев. Подходил к прилавку, где в тазах лежали крупные, с замшевым румянцем абрикосы, задорно спрашивал:

– А почём сливка жёлтенькая?

Что тут начиналось! Торговка застывала от такой наглости, вытаращивала глаза, набирала полную грудь воздуха и принималась голосить:

– Да как твой язык ядовитый мог такое вымолвить! – Она разбрасывала руки, будто хотела защитить свои драгоценные абрикосы в тазу. – Гляньте, граждане, как хают мой товар! «Сливка жёлтенькая» – о лучших на Исадах абрикосах!

– Э! Э! Э! – неслось со всех сторон от соседей-торговцев. – Что там тебе про лучшие приснилось, а? У кого это – лучшие?! У тебя, штоль?

…И долго нам вслед неслась типичная рыночная перебранка, астраханский базар, ропот и гомон, сплёвывание, клятвы, зазывы, запевы…

…Там, в овощных рядах мы однажды и столкнулись с «поляком», с этим то ли механиком, то ли лаборантом, то ли слесарем, то ли инженером-изобретателем с Паробичева бугра. Тогда уже я знал, что Жорка с ним крепко задружился, причём втайне от меня; считал это если не предательством, то уж совсем некрасивым поступком и никак не мог понять – к чему это, что за блажь! Понял гораздо позже, когда оба они меня не то чтобы включили в своё тайное общество винтиков-шпунтиков, а просто подпустили поближе, и «поляк» стал иногда снисходительно позволять Жорке прихватить меня на Паробичев – при условии, что я буду помалкивать, то есть не морочить голову пустой болтовнёй.

А в тот летний день на Больших Исадах, в самый разгар торжества «брикадели», среди базара и гвалта, посреди схватки с «жёлтенькими сливками», когда дед мой, с этой своей торчащей бородой, хохотал своим торчащим громогласным смехом, – я и увидел «поляка», и успел внутренне удивиться: в отличие от моего всегда торчащего деда тот полностью сливался с разноплемённой базарной массой. Казалось, он внедрился в неё, пророс из неё, крутился в котле с густым местным варевом, приправленным разными этносами, как чёрным перцем: татары казанские и ногайские, казахи, калмыки, русские, армяне, чеченцы, даги, мордва, азербайджанцы, евреи…

Двигался он с долговязым изяществом, была в нём такая нездешняя пластичность жестов и мимики. Протянул торговцу горсть монет, принял от него матерчатую кошёлку, оттянутую продолговатым снарядом дыньки, и пошёл в нашу сторону, поверх толпы улыбаясь деду своими пушистыми чёрными глазами болгарской женщины. Значит, они были знакомы? Знакомы настолько, чтобы остановить свой базар и посреди базара затеять совсем другой базар?