Мальчики: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Помню несколько отрывистых фраз, услышанных мною. Разговор между дедом и Тамарой на нашей кухне. Разговор она затевала секретный, но была глуховата и потому говорила громче, чем требовалось, то есть просто орала на весь дом. Дед, наоборот, бубнил что-то мягко-увещевательное. Я же обладал длинным носом, который, как Буратино, на всякий случай совал во все дыры, боясь пропустить что-то грандиозно-тайное. Чтобы я проследовал дальше по коридору или прикрыл дверь в свою комнату, когда на кухне звучат приглушённые голоса? – да такого в жизни быть не могло. Тем более что Тамара, повторяю, голосом своим взволнованным не владела, даже слегка взвывала, шмыгая носом:

– Макаро-о-оныч… ну как я ему скажу, а? Как я его враз круглым сиротой сделаю?

Если я правильно понял, Тамаре прислали телеграмму из той психушки, где держали чокнутую Жоркину мать. Почему именно Тамаре, а не дядь Володе, прямому родственнику мальчика? Да потому, что Тамара всегда за всё отвечала, сама себя назначала ответственной: по подъезду, по сбору денег на похоронные венки, по проведению субботника, по воспитанию чужого мальчика… Её отношения с Жоркой – тема особая и трогательная, когда-нибудь под настроение и рюмку расскажу.

– Это всё же мать, а? – подвывала она. – Макароныч?! Виноватая, больная, сумасшедшая… Но дело-то она довела до конца, сдюжила, а? Это ж тоже воля нужна: петлю завязать, да на стояк её приладить, да с унитаза прыгнуть…

Вытаращив глаза, я стоял под дверью кухни и жадно слушал эту восхитительную сагу. Из сбивчивого бормотания Тамары выходило, что не в первый раз Жоркина мать пыталась свести счёты с жизнью, пока, наконец, не преуспела в этом – в больничном туалете. Я понял, что с дедом Тамара пришла советоваться: говорить ли Жорке о смерти матери, и если да, то КАК говорить; или погодить, чтобы маленько подрос.

Дед её довольно сурово оборвал:

– Нет уж, Тамага. Никакой лжи не надо. Смегть жизни не стгашнее, а жизни он уже хлебнул. Выдюжит.

– Так что, – ужаснулась она, – брать его и ехать на похороны?

– А иначе и быть не может, – отрезал дед. – Мать пговодить – высший долг сына.

Я на цыпочках ушмыгнул в прихожую и выскочил во двор – разыскать Жорку и вывалить на него ослепительную новость. Меня давно интриговала его загадочная сумасшедшая маманя, интересно было посмотреть, как Жорка примет известие: скажет что-нибудь, заплачет или просто рукой махнёт – ну и что, мол, жил без неё и дальше проживу… Однако увидев его, одиноко пинающего мяч на дворовой площадке (с этим его сосредоточенным отстранённым лицом, будто он решал какую-то неразрешимую задачу), я почему-то запнулся, скис… и понёсся обратно в подъезд.

«Давай вернёмся через сто лет!» – предложил я азартно в тот момент, когда в розоватой кошачьей мгле Летнего театра он расписывал, как старинными людьми мы возвращаемся, пробираемся к заветному лазу и…

Но не успели: однажды вечером – нам с ним было лет по двенадцать – я задремал на диване, а проснулся от яркого света: над городом расцвела необычайная заря. Вскочил с дивана и подбежал к окну.

Горел Летний театр… И так празднично горел, ликующим таким жаром! Бледно-оранжевое свечение охватывало изрядную часть вечереющего неба. Далёкие крики разносились над городом, где-то гудели сирены пожарных машин. А минут через пять в нашу дверь загрохотали кулаком: это прибежал Жорка. И мы стояли рядом, соприкасаясь плечами, оба в майках и трусах, смотрели на зарево пожара из окна кухни, понимая, что ничегошеньки, ничегошеньки сделать не можем…

Улетал в небо, истаивал в гудящем пламени мой кружевной восторг – мой театр, со всеми его тюлевыми-резными чудесами, с придуманными про него историями, призрачными артистами и зрителями – моё детство, мои педальные машинки, моё мороженое, сладкая жижа на дне бумажных стаканчиков, вкуснее которой нет на свете, наш заныканный клад на сто лет – всё сгорело до чёрной древесной трухи, такой страшной, такой тоскливой при утреннем свете.

Позже на этом месте воздвигли другой Летний театр, бетонный могильный курган; у острых на язык астраханцев он немедленно получил кличку «Элеватор». Действительно, похож. И по сей день никогда ничего хорошего в нём не происходило.

Вспомнить бы, что мы там с Жоркой прятали – в детском тайнике нашего сгоревшего Летнего театра…

Если вспоминать все пожары моего детства (почему-то в те годы пожар считался стихийным явлением, как сильная гроза; никто не заморачивался расследованиями поджогов – пожар он и есть пожар); если, говорю, вспоминать прочие огненные всполохи, надо бы рассказать о загадочном Горелом доме, который гнилым зубом торчал у нас во дворе за гаражами. Возможно, давным-давно, до революции, – двухэтажный, с фронтоном, с двумя колоннами на крыльце, – он принадлежал какому-нибудь доктору или адвокату. Но лет сорок назад был обглодан пожаром. Ко времени моего детства уже никто и не помнил, что там стряслось: то ли подпалили его по соседской злобе, то ли случайно он занялся от чинарика, брошенного в палисадник, полный тополиного пуха; а может, просто старую проводку закоротило. Но сгорел он не полностью, занялся, вспыхнул, попыхтел-поиграл пламенем и заглох.

Мы ещё называли его Домом ведьмы: там, в одной из двух пригодных для жизни комнат, обитала бродячая старуха. Бродячая, потому как целыми днями шныряла с тачкой по окрестностям, собирая всякий хлам – старые газеты, оставленные на скамейках, бутылки, жестяные банки, дырявую обувку и прочее барахло, которое потом сдавала в контору «Вторсырьё». Мы за ней бегали следом, глазели на тачку, та была изумительна: собранная из двух старых велосипедов, трехколёсная, с велосипедными багажниками по обеим сторонам, даже со звоночком. Чудо-тачка! Сегодня её бы назвали дизайнерской.

Ох и лютая была старуха! Страшно нас гоняла. Если мяч в игре случайно влетал к ней в открытое окно, она выбегала во двор с огромным ножом, с мячом под мышкой и показательно протыкала мяч с каким-то увлечённо-озверелым лицом. Всегда казалось, что на мяче не остановится, пойдёт тем же ножом и нас рубать. И страшно, и смешно было – мы с криками разбегались…

На чердак того Горелого-недогорелого дома мы часто лазали в сумерках с фонариками: клад искали. Верхний этаж и чердак над ним были заколочены, но снаружи к слуховому окну поднималась лестница, тоже недообгорелая. Висела на двух ржавых крюках, до земли не доставала, ухватиться за первую целую перекладину можно было, только встав на три ящика, поставленные один на другой. Круглое слуховое окно было заколочено, но гвозди мы повытаскивали, легко сдвигали доски и влезали внутрь…

Эта самая горелая нора, Дом ведьмы, была для нас истинным клондайком. Среди барахла, снесённого на чердак за жизни разных поколений жильцов, среди калечной мебели, драных гобеленов, ящиков со всякой некомплектной дребеденью вроде надбитых чашек, испорченных патефонов и множества дореволюционных фотографий (до которых нам тогда и дела не было, мы разбрасывали их по полу чердака, наступали, отшвыривали ногами) – находилось и кое-что поценнее. Мы охотились за старыми бумажными деньгами, за монетами екатерининских времён; их охотно скупали дяденьки на маленьком воскресном рынке нумизматов и филателистов в Морском садике.

Старуха бы рехнулась, узнав, сколько добра мы потаскали у неё из-под носа.

Можно себе представить, как я был озадачен, когда однажды выяснилось, что другую полусгорелую квартиру, вернее, просто большую комнату с проломленными после пожара перегородками, занимал тот пожилой Жоркин дружок, к которому взрослые во дворе уважительно обращались по заковыристому имени-отчеству: Цезарь Адамович, мы же, пацаны, за глаза звали «поляком», может, потому, что свою речь он частенько пересыпал: «Вот у нас, в Польше…» Мы закатывали глаза и понимающе переглядывались: ага, у нас в Польше пан тот, у кого – больше.

Да и не был он никаким поляком. Откуда я знал? Однажды мы с дедом столкнулись с ним в овощных рядах на Больших Исадах, где выбирали дедову любимую «брикадель»…

…Тут снова, пожалуйста, присядем, ибо ноги не держат (нет, я трезв как стёклышко!) – просто недостанет сил стоя вспоминать алое сияние летнего астраханского дня на овощных рядах Больших Исад – главного астраханского рынка. Тут, пожалуй, и возлечь бы пристало, как римляне на пиру…

По всей матушке-России «помидор» – это овощ мужского рода. Но только не в Астрахани. «Помидора, помидорка» – по этому слову я узнаю земляка в любой части света. Кстати, и баклажаны у нас именуют по-своему: «демьянки». Но к чёрту баклажаны, в Астрахани они такие же, как и везде, а вот помидоры…

Помидорина сорта «брикадель», ярко-алая, как флаг Советского Союза, королева астраханских томатов, бывала больше килограмма весом, куст ломала и лопалась от сока. А на разрезе – помидорное мясо с редкими семечками, при виде и запахе которого аппетит захлёстывал даже после сытного обеда. Особенно вкусна «брикадель» в знаменитом «астраханском» салате: огурцы, помидоры, сладкий фиолетовый лук, подсолнечное масло – и больше ничего; но помидора должна задавать тон. И маслица плеснуть от души, а чтобы раскрылась помидорная душа «во всю грязь», хозяйки добавляют щепотку сахару, совсем чуть. Лохань такого салата – настоящая астраханская отрада. А настоящий астраханский обед, это уже воспетая мною варёная картошечка с каспийской селёдкой-заломом, с белорыбьим или осетровым балыком, а то и просто с воблёшкой, ну и свежий хлеб, густо намазанный маслом, и лохань вышеупомянутого салата. А чтобы совсем нескучно было – отдельно в миске нарезанная «брикадель», для сводящего с ума аромата.

С наступлением июля «брикадель» царила на знаменитых Больших Исадах. Этот рынок – место особое, сакральное, типа Капитолийского холма в Риме. В моём детстве он тянулся вдоль Кутума, и по выходным торг разворачивался уже на подступах к самим Исадам: фрукты-овощи, тряпичное и прочее барахло, рыболовные снасти, всякий живой товар: куры, гуси, утки, цыплята и поросята. Тут же предлагали в мешках пшеницу, рожь, комбикорма для скота… Горы арбузов и дынь перекрывали проходы, оставляя покупателям узенькие тропки между полосатыми и солнечно-жёлтыми курганами.

Голодным сюда лучше было не приходить.

По сторонам томились в синем дымке бараньи рёбрышки, шашлыки из свиной шеи и – Астрахань! – конечно, шашлыки из рыбы всякошной. Сшибали с ног, завлекали, утягивали в закутки и под навесы лотков разнообразные запахи: варёной кукурузы, жареных и печёных пирожков с начинкой на любой вкус: беляши с мясом, с картошкой, с утятиной, с рисом-яйцом, с капустой, с вязигой; эчпочмаки, чебуреки и курники… Тут и сладкие пирожки – с начинкой из того, что подоспело в разгар сезона: абрикосы – значит, с абрикосами, вишня – нате вам пирожок с вишней, кизил с Дагестана и Чечни – ради бога, тут он, а как же… Вонзайте белы зубы в хрусткий румяный бок, отрывайте кусок, перекатывайте во рту горячее пирожковое благоуханное тесто…