Исследование Апокалипсиса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О том, что Христос олицетворяет первочеловека, было известно очень давно, об этом говорит в Апокалипсисе он сам, утверждая, что является началом «создания Божия» (3:14).

Целостность богов, отца и сына, в том, что они соединяют в себе и плохое, и хорошее, так же как и их творцы-люди. Последние именно в качестве людей просто не могут допустить, чтобы Христос был только эталоном нравственности, а поэтому сделали из него еще и сокрушающий кулак. Стремление человека к единству с божественным образом есть не что иное, как движение к нравственному совершенству. Тем самым подобное движение носит в общем-то больше мирской, чем духовный характер, хотя высокая нравственность, помноженная на веру, обещает верующему достойное загробное существование.

Итак, мы видим, что человек очеловечил не только Яхве, но и Христа в Откровении Иоанна. Иначе просто не могло быть, это непреложный психологический закон — стремление к целостности. Однако на рациональном уровне личность решительно отвергает малейшую возможность того, что Христос способен на насилие, а следовательно, и предположение, что в нем есть внутренние силы, детерминирующие агрессивное поведение. Точно так же она отрицает и в себе наличие таких сил, т. е. проецирует себя на Христа, как раньше это делала на Яхве. Деструктивные действия Христа автору (авторам) Апокалипсиса представляются некоторыми оговорками, похожими на попытку замаскировать агрессию. Так, Христос часто именуется агнцем, хотя всякому человеку понятно, что агнец есть воплощение кротости. Иногда же просто непонятно, кто учиняет расправу — отец или сын; это дает основание думать, что Яхве призван скрыть Христа.

Можно присоединиться к мнению Юнга, что Христос как несомненное воплощение самости под психологическим углом зрения выглядит соответствующим только половине архетипа. Вторая половина проявляется в антихристе. Однако системное мышление позволяет предположить, что и в самом Иисусе есть две стороны, одна из которых — темная, вскрыта в Откровении, но о которой христианство некогда не говорит по причинам, названным выше. Поэтому в западной культуре прочно укоренился архетип Христа исключительно как воплощение любви и прощения, дарующий надежду на посмертное спасение; в русской литературе это, например, князь Мышкин.

Сказанное отнюдь не исключает и даже не затрудняет обретение Христом божественного статуса, поскольку человечество давно привыкло к мыли, что боги гневливы и скоры на расправу. Напротив, наделяя сына Яхве традиционно суровыми и жестокими чертами, автор (авторы) Откровения лишь следовал привычным путем. Но, возможно, церковь спасала себя, сделав Апокалипсис последней канонической книгой Библии: можно предположить, что Новый Завет был бы иным, а вместе с ним и новая религия, если бы в него были включены и другие сочинения после Откровения. Более того, если бы все было бы так, то не существовало бы самого христианства.

Тем не менее христианство, а вслед за ним и вся западная цивилизация воспринимали Христа только как символ любви и милосердия. Нам же необходимо осознать эту внутреннюю ситуацию Христа, отражающую общую ситуацию в мире, понять, что его образ не только не совершенен, но и не завершен, так как каждая новая эпоха будет понимать его по-своему. Однако если он не совершенен как образ, то совершенен и закончен как архетип. Бессознательное мифологического образа не стремится к собственной акцентуации, оно деликатно отходит в сторону, чтобы дать возможность полюбоваться на лучезарные ипостаси своего носителя.

Юнг писал об агнце, что он выступает в чисто териоморфной, но монстроподобной форме, будучи одним из многих других рогатых зверей Апокалипсиса. С этим трудно согласиться, поскольку это не просто зверь, а сам Христос в образе агнца. Но Юнг прав, что он похож не на агнца, а на овна, и вообще выглядит довольно скверно. Хотя он изображен в виде «как бы закланного», но впредь ведет себя отнюдь не как невинная жертва, а весьма бойко. Сняв первые четыре печати, он выпускает четверых несущих беду апокалиптических всадников. При снятии пятой раздается вопль мучеников о мщении («Доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?») (6:10). Шестая печать несет с собой космическую катастрофу, и все скрывается «от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева его» (6:16–17). Кроткого агнца, безропотно идущего на убой, не узнать, зато мы видим воинственного и норовистого овна, чья ярость наконец-то получает возможность разразиться. В этом можно усмотреть не столько метафизическое таинство, сколько прежде всего прорыв давно накипевших негативных эмоций, что часто бывает у людей, стремящихся к совершенству[55].

Создается впечатление, что автор (авторы) Откровения не смог долго сдерживать свой гнев и ненависть, оказался не в силах это сделать и выплеснул их наружу, на страницы последней библейской книги. Это может сильно запугать верующих, но не окажет на них сколько-нибудь желаемого воспитательного воздействия. Впрочем, некоторые люди охотнее поверят в такого бога и будут преданы ему, поскольку у него доброта и любовь сочетаются с грозной силой.

Юнг неоднократно отмечал, что Христос не просто символ целостности; как психический феномен он является целостностью. Хотя все здесь зависит от конкретного понимания того, что такое целостность, вышеприведенное утверждение Юнга прибавляет не очень много к тому, что нам уже известно о Христе. Мы уже давно ведаем, что человек — это целостность, а поэтому не может не обладать этим же качеством такое его глобальное творение, как боги. Иначе просто не могло быть. Придание им целостности неопределенным множеством людей произошло бессознательно, и соответствующие процессы и механизмы можно сравнить с наделением божеств любыми другими особо значимыми чертами, например бессмертием.

Христос адаптировался к символам, смыслам и образам, которые существовали до него. Вместе с тем он же создал новые символы, смыслы и образы. Они представляют собой виртуальное бытие этого солнечного бога в человеческом поле. Он не является истоком вселенной, но вседержителем мира в психологическом и духовном смысле; он рожден, но непорочен, поскольку зачат непорочно; он страдал, и сам этот факт выделяет человеческую часть его природы. Его вечность относительна, потому что он рожден, а не предшествует космосу, природе и человеку и не творит их. Он поэтому скорее не вечен, а бессмертен, а это присуще только божествам.

Все названные особенности не способны поколебать возможность существования Христа в качестве «царствия небесного внутри нас». Это, собственно, и есть вера в него, а он предстает в качестве виртуальной реальности, но, кроме того, это царствие может выступать в качестве регулятора мировосприятия и собственного поведения.

В начале нового времени Христос выступал живым воплощением Бога, и это чрезвычайно активно способствовало его популяризации. Для людей того времени было психологически очень важно увидеть и услышать живого Бога — сына Бога, точнее — увидеть и услышать тех, кто якобы видел и слышал его, кто был убежден в том, что в той или иной форме общался с Богом. Последний из заоблачного и невидимого небожителя и недоступного судьи превращался в близкого и понятного сына человеческого. Иными словами, речь идет о восприятии мифологического духовного образа. Именно этим психологическим путем Христос в христианстве заслонил Яхве. Но сначала спаситель, опираясь на свою харизму, на свое умение убеждать, смог доказать, что он, и только он, знает отца и выполняет его волю, а вера в него открывает путь к Богу.

В Апокалипсисе Христос не мог не заменить Яхве, поскольку только всемогущий повелитель способен защитить своих людей, само осознание того, что новый Бог — божественный сын равен своему отцу, придавало ему приверженцам новые силы. Я хочу сказать, что это не мог быть просто мессия, это должен быть вседержитель, равный творцу. Он обязан был соответствовать такой модели: «Что сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его; милость Его в роды родов к боящимся Его; явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; Низложил сильных с престолов, и вознес смиренных; алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем; Воспринял Израиля, отрока Своего, воспомянув милость» (Лк., 1:49–54).

Представление о Христе подвержено некоторым изменениям, каждая значительная эпоха старалась внести в его образ свое чувствование себя, своего места в мире и отношение мира к себе. При всем этом оставались незыблемыми его канонические черты, запечатленные не только в священных текстах, — но и в церковных ритуалах богословия и культуре, в частности в изобразительном искусстве. Понятно, что и интерпретации упомянутых текстов могут быть самыми разными, да и апокрифические книги продолжают привлекать к себе внимание. Всегда было очень велико желание идентифицировать Христа с первочеловеком — с первоначальным Адамом, но только до его грехопадения. На уровне религиозного сознания здесь проявлялась вера в существование от века сына Бога и самого, поэтому, Бога как носителя идеальных человеческих качеств неземного, естественно, происхождения.

Рассматриваемое положение чрезвычайно важно: людям совершенно необходим моральный и духовный эталон; он должен находиться в сознании с тем, чтобы каждый значимый раз или, возможно, реже личность могла бы свериться с ним. Таким образом, мы с неизбежностью приходим к выводу, что важность фигуры Христа определяется двумя его главными виртуальными функциями: морально-духовного эталона и надежды на загробную жизнь. Поэтому искажение его исходного канонического образа, совершение им жестоких или иных недостойных поступков (описанных, например, в Откровении Иоанна) неспособны подорвать веру в него. Массовым сознанием (я уже не говорю о церкви) оно уже просто не принимается во внимание.

Апокалипсис демонстрирует нам принципиально иное отношение Христа к самому себе. В евангелиях он оценивает себя более чем скромно, постоянно подчеркивая, что он посланец бога-отца и лишь выполняет его волю. Совсем не таким предстает спаситель в последней библейской книге: здесь, не колеблясь, он аттестует себя как Альфу и Омегу, Первого и Последнего, корень и потомка Давида, звезду светлую и утреннюю. Судя по этим словам, никак не скажешь, что Христос, как писал Павел филиппийцам, «уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, был послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп., 2:7, 8).

То, что Христос называл себя Альфой и Омегой, началом и концом, можно объяснить следующим образом:

1) он есть начало спасения, т. е. с него началось спасение, но после него уже никакого мессии не будет. Он — первый и последний спаситель, а поэтому иного ждать не следует и все внимание должно быть сосредоточено только на нем. Конец же нельзя представлять себе так, чтобы этот мессия перестал бы существовать, ибо он вечен;

2) образно Альфа и Омега объемлют все буквы алфавита, иначе говоря, все слова, т. е. Христу ведомо все, как и положено Богу, вместе с тем он соединяет в себе все самое совершенное;

3) он есть духовное начало всех людей и их конечная цель, они в нем обретают бессмертное существование и вечный покой души;

4) он, конечно, не является началом священных иудео-христианских текстов, хотя многие богословы и философы видят в нем первочеловека Адама до грехопадения. Но именно на Христе такие тексты и заканчиваются;

5) он не может быть началом всех вещей, таковым является лишь его божественный отец. Христос же для христиан начало их духовности, в их психике он давно вытеснил Яхве.

Описания внешности Христа в Апокалипсисе резко отличаются от тех, которые мы найдем в других книгах Нового Завета. Он с самого начала предстает в весьма грозном облике, чтобы вызывать не любовь, а страх и трепет. Уже в седьмом стихе I главы автор Откровения обещает, что «возрыдают пред Ним все племена земные». Его глаза отнюдь не кроткие и полные прощения и милосердия, а «как пламень огненный» (1:14), ноги «подобны халколивану (драгоценный металлический сплав с огненно-красным или золотисто-желтым блеском. — Ю. А.), как раскаленные в печи» и голос Его как шум вод многих» (1:15), из «уст Его выходил острый с обеих сторон меч» (1:16). Неудивительно, что когда Иоанн богослов увидел Христа, «то пал к ногам Его, как мертвый» (1:17). Последний, понимал, что смертельно напугал своего апостола, а поэтому сделал вполне человеческий жест, положив на него руку и сказав: «не бойся» (1:17). Итак, Иисуса не узнало не какое-нибудь постороннее лицо или случайный знакомый, а один из самых преданных и близких учеников. Спаситель сказал «не бойся» потому, что Иоанну было чего бояться. Строго говоря, агрессивным Откровение является с самого начала; хотя первые его пять глав и назвал «нестрашными», они таковыми являются лишь условно: в них насилия и угроз насилием просто меньше, чем в главах с шестой по девятнадцатую.

Тем не менее Христос — это эталон, модель совершенного человека, к которому должны стремиться люди и к которому они долго шли. Именно такой образ Христа — любящего, справедливого, прощающего, милосердного, спасающего — не способен уничтожить никакой Апокалипсис, поскольку он порожден жгучей потребностью человека в любви, справедливости, прощении, милосердии, спасении. Поэтому этот образ ею беспрерывно поддерживается, и воссоздается. На протяжении веков он активно способствовал формированию современной цивилизации и культуры, основ государственности, норм морали и права, регулирующих повседневные отношения людей, он помогает противостоять дикости, варварству, тоталитарному насилию.

Отношения между Христом и человеком носят двойственный характер. С одной стороны, между ними существует интимная и достаточно существенная близость, но с другой — человек сокрыт от него своей изначальной и имманентной греховностью, хотя мессия и пожертвовал ради него своей жизнью. Поэтому возникают сомнения в том, искуплены все-таки грехи этой жертвой или нет, а поэтому нет оснований для фамильярного и обыденного общения с божеством. Христианство в полной мере сохраняет свой серьезный и даже трагический характер, что в той или иной мере присуще вообще религии, но особенной этой. Она дает почувствовать всю горечь бытия и враждебность мира, вселяя в отношения к конечным земным целям крайние скепсис и разочарование, постоянно держа личность на известном удалении от богов. Христос, хотя и является солнечным богом, тем не менее совсем не похож на своих античных предшественников, которые с явным удовольствием и заинтересованностью принимали самое активное участие в делах жителей земли — они были, так сказать, повседневными богами.

Христос безмерно близок христианину, христианин вполне может ощутить и вкусить спасающую его близость к спасителю, но он и безмерно далек от него своей неземной чистотой и абсолютной безгрешностью, своим недосягаемым совершенством, наконец, своим бессмертием. Иными словами, человек отчужден от Христа, наверное, еще и по той причине, что христианство нарушило то мифологическое равновесие, которое существовало между людьми и дохристианскими богами. Те, хотя и считались бессмертными, но тем не менее иногда становились жертвами своих более могущественных противников. Христос тоже был убит, но лишь тогда, когда был человеком, и его гибель была всем понятна, естественна. Став же богом, причем, согласно Апокалипсису, весьма грозным, он стал совсем неуязвим, заняв место одесную творца-отца. Сатана ему совсем не страшен: этот наивный персонаж был просто смешон, когда предлагал будущему небесному властителю жалкие земные блага, а в Откровении он ничтожен.

Какие бы надежды ни возлагались мифологией на очистительную силу воды, Всемирный потоп не был спасением для погрязшего в грехе человечества. И сам человек не мог спастись лишь собственными усилиями, поскольку самоспасение не в его возможностях. Спасителем должен был выступить некто, в ком человеческое естество совмещалось с божественными силами, посланец Бога, но он непросто вестовой или порученец, а носитель божьего естества, т. е. вочеловечевшийся Бог, прошедший в христианстве очень сложный и противоречивый путь. Христос был принесен в жертву, и она не оказалась напрасной, так как он призывал грешное человечество к нравственному поведению, а его великий образ стал нравственным эталоном. Поэтому спасаемый христианством человек на Страшный суд должен явиться несколько другим, очистившимся, но тем не менее грешным. Из евангелических представлений об этом суде вытекает, что люди будут судимы по некоторой имманентной норме человечности, которая вместе с тем окажется и мерой Христа, но евангелического, а не апокалиптического.

На мифологическом уровне распятие Христа можно рассматривать и как жертву Богу от людей, высшую форму их покаяния и надежды на возрождение и бессмертие. Это вполне в иудаистских традициях, от множества которых христианство и не пыталось освободиться, да и не смогло бы. Но в жертву мог быть принесет опять-таки не апокалиптический, а только евангелический Христос. Только он есть совершенство, только в нем может видеть верующий высшую и единственную норму должествований, свое истинное бытие. Но когда спаситель начинает казнить и карать, человек поневоле придет к мысли, что был нагло обманут. Если Христос столь же мстителен и свиреп, как и Яхве, то совсем не стоило «изобретать» агнца, достаточно было бога-отца. Это приводит к мысли о том, что совершенно неслучайно Яхве и Христос в Апокалипсисе слиты в одно лицо. Но я, конечно, говорю об этом не для того, чтобы опровергнуть христианское учение о триединном божестве — это выходит за пределы научного исследования. Данное учение — лишь разновидность мифологии, которая хотя и вытекает из реальной жизни, ее потребностей и противоречий, но ее фантазия не имеет границ и поэтому она всегда права. Мифология, несмотря на всю свою материальную обусловленность, свободна и самостоятельно использует свои силы и возможности, подчиняется своим закономерностям и логике развития, создает собственный виртуальный мир, становящийся вполне осязаемой и зримой материальной силой.

3. Слияние Яхве и Христа и Христос как гигантский сверхчеловек

Слияние Яхве и Христа воедино еще одна причина того, что Откровение занимает обособленное место в христианском учении. Апокалиптический Христос в ненависти столь же неистов, Как и евангельский Христос в любви. Мы здесь наблюдаем возвращение к древней формуле: «Господь — муж брани» (Исх., 15:3). Поэтому для нас очень важен вопрос, поставленный А. Дж. Тойнби: «Почему христианство, которое решительно отвергало иудаизм, провозгласив, что Бог — это Любовь, вновь приняло концепцию «страшного Бога Яхве»?»

[55] См.: Юнг К. Г. Ответ Иову. М., 1994. С. 196–197.