— Что? — сипит, — Откуда это у тебя?
— Ты был так увлечен своей… коллегой, что не заметил Марину. Помнишь ее? Подружка моя. Она в том салоне работает.
У него дергается щека:
— Тась…
Я подтягиваю папку к себе ближе и открываю на фотографию, где они вдвоем стоят рядом с машиной, и Алекса склонила голову, будто положив ее на плечо моему мужу:
— Вот, значит, какие игрушечки ты даришь свои любовницам. Шикарно. Ну что ж мужик ты богатый, работаешь много, можешь себе позволить.
— Тась! — подрывается со своего места, в два шага огибает стол. Хватает меня за плечи, — это не то, что ты думаешь.
Подняв взгляд к потолку, я горько смеюсь:
— Ты подарил этой девке машину, и хочешь, чтобы я поверила, что между вами ничего нет?
Отбиваю от себя его лапы и отступаю на шаг назад. Мне невыносимо на него смотреть, сердце заходится в агонии.
— Тася!
— Да что Тася? Что? — срываюсь.
— Я… — замолкает. Взгляд бегает.
Я смотрю на него, захлебываясь горечью
— Ну ты даешь Кирсанов. Был так уверен, что не попадешься, что даже не озаботился достойной легендой? Помочь? Накидать варианты? Например, можешь сказать, что это служебная машина. Или, что ты таким образом отмываешь незаконно полученные деньги. Или что это благотворительная помощь бедной красноволосой девочке с большими грустными глазами и сложной судьбой. Выбирай, что тебе больше нравится.
У него на скулах играют желваки, взгляд такой, что в нем утонет сама бездна.
— Что же ты молчишь? Фантазируй быстрее, пока мне еще интересно выслушать тот бред, который ты выдашь.
Макс снова берет меня за плечи, сжимает, пронзительно заглядывая в глаза, без слов умоляет о чем-то, но я не хочу вникать. Не хочу понимать
Я хочу, чтобы перестало болеть. Я желала этой боли, она мне не нужна.
Но она есть и с каждым мигом все сильнее сводит меня с ума.
— Ну же! Скажи еще раз, что у вас ничего не было! Включи обиженного и незаслуженно оскорбленного. Давай! Скажи, что не знаешь, что она выдумала, и вообще не в курсе кто это такая! Скажи!
Он молчит. И это молчание красноречивее самых громких слов.
Оно убивает меня. Отъедает кусок за куском оставляя после себя обугленные изъеденные раны.
Глава 17.3
— Отпусти меня, Кирсанов, — хриплю и пытаюсь скинуть с себя его руки, — не смей прикасаться ко мне своими грязными лапами.
— Тася!
— Не смей! — толкаю его в грудь, а он вместо того, чтобы отпустить, притягивает к себе и обнимает, так крепко, что не продохнуть.
Я кусаю его. Зло и со всей дури. Наверняка останется синяк, но мне насрать. Я хочу сделать ему больно, наказать за ту боль, что вынуждена сама испытывать по его вине.
Он охает и разжимает руки, а я, снова толкнув его в грудь, отпрыгиваю в сторону.
— Никогда. Не смей. Меня. Трогать, — цежу по слогам, — и приближаться не смей.