Иркутск - Москва: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда «Варяг» пришел во Владивосток, к нам в заведение заявились к вечеру несколько твоих офицеров. Балк был среди них. В салоне шли обычные шуры-муры с болтовней, подмигиваниями и возлияниями, кавалеры выбирали дам. А он тем временем скоренько отвел в сторонку нашу мадам и с ней пошушукался минут пятнадцать. Тогда я и поймала на себе его взгляд. Такой, что… что аж мурашки по спине у меня побежали. ТАК мужчина не смотрит на женщину, которую хочет… И вскоре Жужелица, судя по ее умильной физиономии вполне довольная итогами торга, подвела меня к нему и указала глазами на второй этаж.

Честно говоря, я была напугана. Он совершенно не походил на всех остальных. И что ему от меня надо я понять не могла. Особо искусной в любви я тогда не была, но для разных изысков Жужу предложила бы ему кого-нибудь из китаянок. А в номере он ни слова не говоря подвел меня к окну, отдернул штору и осмотрел меня внимательно со всех сторон, словно я скотина какая на торгу. Так оглядывал на фоне закатного солнышка, что у меня уже и душа в пятки провалилась: мало ли каких извергов на свете. Но тут он неожиданно улыбнулся. Как-то спокойно, по доброму. Ласково, так только дедушка мне когда-то улыбался. И говорит: «Знаешь, а ты хорошая девочка. Я так думаю…»

Тут я отчего-то вдруг смутилась, покраснела, отвернулась даже, уж очень человеческие нотки какие-то были у него в голосе. И приготовилась было уже раздеваться, как услышала:

— Вот в этом нет надобности, Оксаночка. У меня к тебе другой интерес. Но ты должна знать, что с завтрашнего дня у тебя будет только один посетитель. Конечно, он тебя много старше, но не обидит, не волнуйся. Сам собою не урод, увидишь. Ни рукой не обидит, ни денежкой. А ему от тебя не только то, что любому мужчине надо, но и душевное участие. Очень уж сейчас ему одиноко. Ты уж постарайся. Очень тебя прошу. С хозяйкой вашей дело это решено. Не обижайся, что за твоей спиной, но… сама все понимаешь. А если какие вопросы появятся, или кто попробует козни чинить, найдешь меня. Вот карточка… Кстати, ты котлеты готовить умеешь?

— Спрашиваете… Что по-Полтавски, что по-Киевски. И как китаянки здешние делают, тоже научилась. И еще рис по-ихнему жарить. Только у нас тут кухня общая, удобно ли? Отдельно печь топить никто не будет…

— Ну, вот и умничка, девочка, — тут он весело рассмеялся, — А с кухней — посмотрим, как дела пойдут. Да, кстати, это тебе за вечер, красавица. И за взаимопонимание. Только хозяйке, смотри, ничего не отдавай, эта жадная устрица свое получила. Не взыщи строго, что испугал, а теперь ступай отдыхать. Вниз тебе больше не надо…

Чмокнул после этого он меня в щечку и вышел. А на столе — пятидесятирублевка… Я тогда чуть в обморок не грохнулась… Проблем назавтра, как ты знаешь, не возникло. И потом котлетки ты кушал с аппетитом. Три месяца не было никаких проблем… — Оксана грустно улыбнулась, — а с Василием Александровичем после того разговора я виделась только у тебя. Обычно, когда на стол вам подавала, хотя кое-кто и предпочитал употреблять коньяк без закуски.

«Угу. Или я подозрительный мерзавец. Или „спала я с Вами, больше ни с кем“. Где-то я это уже слышал. Конечно, по части общения с дамами там, в нашем далеко-далёко, на памяти сплошные разочарования, но здесь как-то… А как, собственно? Да, вытащил Василий эту девочку из дерьма и подложил под меня. Аморально? Наверное. Причем, с какой стороны ни посмотреть. Но ведь тогда делу помогло, не так ли? Это только его и волновало. А сейчас? Сейчас другое дело. И кто скажет, что передо мной не „ключик к гайке на пупке“, за который поверни, жопа-то и отвалится? Но… Нет. Пожалуй, про Иркутск я ей ничего не расскажу»…

— Кстати, в новой черной форме, он был хорош необычайно, да и погоны… не тот лейтенантик, каким я его запомнила. Но взгляд… взгляд все тот же. Ну, оч-чень внимательный. Я опять даже испугалась маленько, когда он отвел меня в сторонку от дверей и потребовал изложить цель моего появления у них в «конторе» «ясно, кратко и по существу». Наверное, сам он куда-то торопился. Но когда я ему показала записку от мужа, он подумал несколько секунд и решил мной заняться. У них ведь очень серьезная охрана там устроена. На прием можно попасть только к дежурному офицеру в особом помещении недалеко от входа, а чтобы пройти внутрь, тем более попасть на прием в кабинет к самому Сергею Васильевичу, для незнакомого им человека это возможно только по предварительной записи, с получением разового пропуска. И, как я поняла, после личного досмотра.

Василий Александрович подошел к дежурному офицеру, тот быстро убежал куда-то наверх, а затем вернулся с маленьким кусочком картона, это был разовый пропуск на административный уровень, так там было написано. Мы прошли с Балком мимо откозырявшей охраны, причем один из дежурных тотчас куда-то доложил по телефону, и поднялись на третий этаж. И на каждой площадке нас встречал офицер на посту, также отдававший нам честь. Я, конечно, с каждым приветливо раскланивалась, а они все такие серьезные, нарядные, подтянутые, ремни скрипят… Красавцы, право слово…

— Баронесса, Вы специально проверяете мои рефлексы на ревность?

— Ой! Сработало! — Оксана-Эвелина весело рассмеялась, — А что, или не имею права? Ладно, «проехали». Понабралась я от Вас, Ваше сиятельство смешных словечек… Мы прошли по длинному коридору, миновав еще двух постовых, и уже в самом его конце Балк меня завел в кабинет, помог снять шубку, пристроил ее на вешалку, а сам повесил шинель в шкаф у входа. Думаю, это его личные апартаменты. В министерских никогда не бывала, но у нас в провинции, в Ревеле, такие, наверное, только у городского главы. Принесли чай, конфеты, выпечку. Вообще, организовал мне встречу Василий Александрович как своей давней подруге, а не как чьей-то брошенной содержанке. Так, за чаем, я ему и поведала все то, что ты уже слышал. Ну и еще про мою учебу иностранных языков обмолвилась, увидев у него на полке у стола стопку словарей и разговорников. Я ведь как-раз шведский тогда изучала, и один томик там меня просто пленил.

А Василий, можно я так его звать буду, не ревнуй только попусту, вот ведь умница, сразу мой интерес понял! И когда уже провожал именно этот-то разговорник и подарил… Так вот. За нашей болтовней он позвонил кому-то, и вскоре к нам присоединился еще один офицер, по фамилии Бойсман, кажется. Этот молодой человек буквально за пять минут учинил мне беглый экзамен по иностранным языкам. Мои немецкий и английский его, кажется, вполне удовлетворили, а говоря про французский он с улыбкой предложил мне взять у него на пару месяцев очень интересный самоучитель, а после этого обязательно пообщаться с «носителями живого языка», так он смешно выразился. Принес мне не книгу даже, а форменный фолиант и откланялся.

Когда он вышел, Балк опять так задумчиво на меня посмотрел, пальчиками постукивая по столешнице, и спрашивает: «Так, значит, вы с сестрицей задумали выступать с концертами… Стоящее дело, пожалуй, баронесса… — На титуле при этом он сделал особое ударение, — Возможно, с аудиторией и даже с репертуаром вам можно будет помочь.» Затем попросил меня подождать его минут пять и куда-то быстро ушел. А вернулся через четверть часа, причем через дверь в дальнем конце кабинета, и не один, а вдвоем. За ним вошел господин, на вид немного моложе пятидесяти, в штатском. Он был худощав, повыше Балка ростом, и тоже весьма недурен собой, кстати… Это и был их самый главный начальник, Сергей Васильевич Зубатов…

Ну, а про то, чем моя поездка в штаб-квартиру ИССП закончилась, и о чем тебя хочет попросить Василий Александрович, а это, как ты уже понял, Ваше сиятельство, касается наших с сестрой планов, расскажу тебе завтра. Прости, пожалуйста, но сегодня я очень устала, денек выдался сумасшедший. Пойду отдыхать. Если не возражаешь, конечно…

Чай остыл. В вагоне все затихло. И только мерный, убаюкивающий перестук колесных пар где-то внизу, заставлял мелко подрагивать в стакане таинственно поблескивающее жидкое зеркальце…

«Ах вокзалы, полустанки, полустаночки…» Петрович поймал себя на мысли, что в той, прежней своей жизни на стыке двадцатого и двадцать первого веков, он никогда столько времени не проводил в поезде. Что само по себе не было удивительным, там и скорости экспрессов были иными, «Сапсан» от Первопрестольной до Питера «шуршал» четыре часа, и конкурентов у железки развелось: и междугородние автобусы, и личные авто, и, конечно, его величество авиалайнер. Но на удивление в той, столь стремительной на темпы перемещения тушки в пространстве жизни, такого калейдоскопа событий и встреч, случайных или предопределенных ходом истории, с ним не случалось. Причем, если сравнивать всю его жизнь до «попадоса» и один лишь этот год. Хотя, если уж быть до конца честным, ТАМ Петрович всегда старался искать поменьше приключений на свою пятую точку. Правда, известная склонность к правдорубству в фейс начальству и играла с ним порой жестокие шутки. Но в этом он был неисправим. Хронически. Там… А здесь?

Поначалу в новой «шкурке», пожалуй, и максимализм, и нетерпимость к тому, что «плохо и не так», не взирая на чины или возраста, были у Петровича в наличии. Во всяком случае первые несколько недель. А вот позже… То ли сказалось наличие «глубинного Руднева», который хоть и в фоновом режиме, но из общей на них двоих черепушки никуда не испарился, то ли своевременные нравоучения Балка оказались доходчивыми, то ли осознание меры личной его ответственности за людские жизни, произвели в характере экс-Карпышева определенные перемены. Возможно, конечно, что просто постепенно начал воздействовать на психику возраст тела Руднева: с годами у большинства умственно здоровых людей рассудительность и осторожность берут верх над рефлекторными порывами молодости. Гормоналочка уже не та, да и жизненный опыт, опять же. Не зря ведь сказано, что за одного битого двух небитых дают.

А еще — с некоторых пор очевидные для него изменения в «женском» вопросе. Причем, идущие нарастающим темпом. Но, слава богу, вовсе не в плане угрозы надвигающейся импотенции. Просто «там» его интерес к партнершам сводился к постельной доминанте. То же, что у мадмуазель имеется в голове, да и есть ли там что-то вообще, его волновало едва ли не в самую последнюю очередь. Вот массо-габаритные параметры, степень ширины «диапазона приемлемости», скорость и качество оргазма — это да! И не исключено, что именно поэтому Петрович «там» не был женат, а попытки конструирования удобно-длительных отношений регулярно заканчивались пшиком. Тихим или громким, это уже смотря по темпераменту пассии. Умные девушки посылали его сами, остальных бросал он, несколько раз при этом цепляясь рогами за косяк двери на выходе.

Считал ли он тогда все эти периодические расставания чем-то трагичным? Да боже упаси! Тем более, что как правило к их моменту у него уже был готов «запасной аэродром». Что-что, а подход к дамам у него был поставлен на уровне интуиции, почему и количество афронтов было мизерным на общем фоне вереницы побед. Он просто «чуял» своих будущих подружек с первого взгляда, как легендарный герой анекдотов «поручЧик Ржевский». Но все эти «скачкИ по бабам» его не только не напрягали, они были в некотором смысле стилем жизни, в которой главное — никогда никому ничего не быть должным. Как говорится: «не бери кредитов, не кончай Унутрь, не имей траблов» или «постоянная женщина слишком дорого стОит».

Вопрос заведения собственных отпрысков-наследников для него, хронического бессеребренника по жизни, никогда не был актуальным. По правде говоря, «там» он вообще терпеть не мог детей. От них же сплошные проблемы, особенно если у любовницы что-то такое сидит в соседней комнате, требуя к себе ее постоянного внимания… И лишь однажды оброненная невзначай горькая фраза покойной бабушки как-то резанула больно и обидно: «Эх, пустоцвет ты, внучек, пустоцвет…»

Здесь он также сперва начал «строить жизнь» в привычном амплуа. И не обращая внимания на подкат Балка «послушай-ка, флотоводец озабоченный, хорош уже на сифилис нарываться. Я тут тебе одну гарну дивчину приглядел по сходной цене», покуролесил он у мадам Жужу и еще в паре подобных Владивостокских «институтах благородных девиц» от души. Однако Василий упорно гнул свою линию. И в конце концов перспектива домашних котлет по-Киевски с ежедневным юным ночным приложением взяли верх над принципом «на работе — ни-ни…»

Буквально на второй день их знакомства до Петровича дошло, что девочка оказалась ко всему прочему еще и умненькой. Еще через неделю он с удивлением обнаружил в ней личность «со стержнем». Пусть пока скромную и непритязательную, возможно из-за понимания уязвимости своего положения, но страстно желающую добиться в жизни чего-то большего. Причем отнюдь не «передком» и томным взглядом с поволокой. И наконец, еще через месяц, он неожиданно для себя открыл, что юное дарование не только ухитрилось растопить лед на его зачерствевшей душе, но и тихой сапой «обокрало» на изрядный кусок женской половины человечества, ибо прежний секс-идол «того» Карпышева — «хорошенькая глупышка» — тихо почил в бозе. Дамы такого склада больше были ему не интересны не только для выстраивания отношений, но и во всех смыслах.

Поначалу появление на постоянной основе Оксаны в гостиничной резиденции, служившей Петровичу одновременно берлогой и неформальной приемной начальника отряда крейсеров, его немного напрягало. Хотя явных косых взглядов и шушуканья за спиной не наблюдалось: в первые недели и месяцы его Владивостокских бдений шипеть на героя Чемульпо, «Ниссина» и «Кассуги», обласканного Государем, никому и в голову не приходило. Проходит девчонка для амуров адмирала Руднева по графе «прислуга/стряпуха», да и ладно. Но когда военные будни стали привычной рутиной, высадки японцев под крепостью перестали бояться, а новых успехов в войне на море кот наплакал, доброхоты в рясах ли, юбках ли, мундирах ли — не суть важно, закопошились. Тогда-то и состоялся памятный разговор с Алексеевым.

Понятно, что спорить с наместником в столь «мелком» вопросе было не резон. Слишком многое стояло на кону для хода и исхода войны, которая для него стала смыслом жизни, главным личным делом. Но впервые с памятного дня расставания с самой первой своей женщиной в месяц третьих «великих похорон», сиречь кончины генсека Черненко, Петрович испытал настоящую боль, глядя на красные огни поезда, уносящего в неизвестность Оксу. А дальше… дальше стало просто не до юбок, хотя разрываясь между палубами и штабом, разика три он ухитрился-таки забежать под знакомый красный фонарь стравить пары. Там угодливо-корыстная мадам Жужу специально для «нашего дорогого адмирала» держала на довольствии миниатюрную, кукольно-красивую китаяночку Куйфэн. Была в ней некая восточная тайна, но постичь ее он не стремился. Достаточно было и того, что шпионка «дедушки Ляо» со своими официальными штатными обязанностями справлялась на высшем профессиональном уровне.

От многочисленных приглашений местного бомонда на застолья и салонные посиделки Руднев категорически отказывался, так что дамам Владивостокского полусвета приходилось довольствоваться добычей помельче. Но, сами рассудите, какая полноценная личная жизнь при таких напрягах? Итоги схваток у Кадзимы и Элиотов Петрович счел провальными, в чем не признался даже Балку. Вторая попытка завершить войну на море, на этот раз в ходе одного генерального сражения, пусть и разнесенного по трем географическим точкам, окончилась пшиком. И хотя господин Того при этом потерял броненосец и первоклассный бронепалубный крейсер, до победы над его флотом Макарову и Рудневу оставалось примерно как до Луны на четвереньках. А еще Вирениус со товарищи упустили «Адзуму». И «на закуску» прибыл сынуля, со всеми вытекающими. И неважно чей он, Руднева ли, его ли, уже не все ли равно?

Полгода до боя у Шантунга стали для нервной системы Петровича если не форменным адом-кошмаром, то безжалостным испытанием на прочность. Раз умением и наскоком не получилось — первого не хватило, со вторым не повезло, оставалось лишь разыграть до верного карты нашего численного превосходства и экономической мощи. Для Тихоокеанского флота это означало задачу объединения эскадр Макарова, Руднева и Чухнина без критических потерь, для армии — вывод на полную мощность Транссиба и создание с его помощью минимум двукратного численного превосходства над японцами в Маньчжурии по штыкам и саблям. Со всем прилагающимся к этому артиллерийско-стрелковым богатством, боезапасом и прочими ништяками. Плюс нюансы в форме гвардии на трансатлантиках великого князя Александра Михайловича и всякое разное мелкое прогрессорство. Задачки те еще…

А после Шантуга у него не было не то чтобы свободной минутки, не было даже нормального сна, хотя бы по семь часов. Ибо ВСЕ должно было решиться в ближайшие несколько месяцев. И при этом он де факто комфлот. И вся ответственность за войну на море отныне на нем. Что это такое? Да то, хотя бы, что просто до сыта выкушать «Шустова» ему удалось лишь один раз. В тот памятный вечер, когда за кормой «Варяга» растворились в туманной дымке берега понужденной им к миру Японии… Нет, не им одним, конечно, но все-таки последние правки в мирный договор были внесены под его диктовку. Побежденные самураи проглотили все. А затем снова закрутило-понесло: собрания и празднества в свите наместника, когда шаг в сторону или прыжок на месте приравниваются к попытке побега. Срочный вызов в столицу. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… И… И тут Случился Иркутск.

Любовь обрушилась на него внезапным водопадом какого-то сумасшедшего восторга, с могучей, бурной, дерзкой мощью всех нерастраченных чувств. Любовь не безответная, но в чем-то запретная, ибо его избранница была в силу жизненных обстоятельств не свободна. К тому же о перспективах брака с певицей родом из самых низов общества, его сиятельству, графу Владивостокскому, прекрасному семьянину и отцу троих замечательных сыновей, лучше было не думать. Тем более, если в голове у него зреют планы реформирования русского флота. Без погон, с полным «игнором» со стороны Зимнего и морской офицерской касты, его удел — писать мемуары, слушать дивное меццо-сопрано и со стороны тоскливо наблюдать, как Россия катится в бездну… Увы, в вопросах семьи и брака высших эшелонов дворянства, обычаи и нравы Российской империи начала двадцатого столетия серьезно отличались от таковых в России начала века двадцать первого.

Что ему теперь с этим делать? Вопрос риторический. Не знаешь, что делать — ничего не делай, вот единственный вариант, не ведущий к немедленному верному проигрышу. А дальше время и обстоятельства изменят ситуацию, вероятно открыв и новые «окна возможностей».