Иркутск - Москва: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обдумывая способы поиска баланса между ними, Петрович незаметно задремал. Вывел его из сонного забытья слегка взволнованный голос Чибисова:

— Всеволод Федорович, батюшка, простите ради Бога, но только велено мне, вот, срочную телеграммку для Вас передать. Флаг-офицер господина адмирала немецкого приказали Вас будить, чтобы, значит, бумагу эту вручить, не мешкая.

— Ну, разбудил, так разбудил… — Петрович хрустнул костяшками пальцев, разминая затекшую под щекой правую кисть, — Давай-ка сюда, полюбопытствуем. Что там у кого и где стряслось. Спасибо, и… ступай пока. Позову, если что.

Содержательная часть наклеенной на типографский железнодорожный бланк телеграфной ленты была коротка и лаконична: «Милостивый государь Всеволод Федорович. В Ачинске Вас будут ожидать капитаны 1-го ранга Хлодовский, Гревениц и старший помощник судостроителя Костенко. Конфиденциальными поручениями к Вам. С совершенным почтением, Макаров».

Пока Руднев пробегал текст глазами, Чибисов, козырнув, исчез за дверью, предоставив своего адмирала его мыслям. А поразмышлять было над чем. Хотя в том, что Степан Осипович напомнит ему о себе еще до их возвращения в Петербург, Петрович не сомневался. Деятельная, не терпящая недомолвок натура командующего вариантов не оставляла. К тому же некий демонстративный момент в поведении Макарова на Иркутском вокзале он про себя отметил. В конце концов, Сом знал, кто таков и откуда взялся его флагман авангарда. Согласитесь, но с учетом данной «мелочи», из-за каких-то там немцев или ледоколов, разсобачиться с ним в пух и прах отнюдь не в интересах Макарова. А если брать еще выше — не в интересах их общего дела, флота, не в интересах государства Российского.

— Хм. Пасьянс раскладывается интересно. Итак, Степан Осипович возвращает мне начштаба и старарта, а с ними вместо остальной моей банды, включая будущих адъютантов и флаг-офицеров, шлет за компанию молодого Костенко. Которого перед этим обласкал, оставив при своем штабе. Как я понимаю, как раз для того, чтобы скоренько просчитать варианты собственных «безбронных» изысков для новой программы. Ну, право, очень интересно… Как там было у нас, в «Собаке на сене»? «Сдается мне, что эта ярость таит совсем иное что-то…» Что именно, скоро узнаем, — Петрович проводил взглядом типовой, срубленный из лиственницы вокзальчик Красноярска, — Енисей прошли, стало быть до точки рандеву порядка двухсот верст ходу. Пора приводить себя в порядок.

Ачинск встречал туманной дымкой, грязью, свежими лужами и весело порхающими над ними, несмотря на отголоски былой непогоды, бабочками-лимонницами. Вдоль железнодорожной насыпи на подносиках широких, изумрудных листьев красовалась золотистыми огоньками цветов мать-мачеха, а разноголосый птичий гам в кронах деревьев служил фоном обычному пристанционному шуму: пыхтению паровоза, скрипу пружин и букс, мерному звяканью молотка обходчика и гулу человеческих голосов.

Сибирская весна вступила в свои права, привнеся оживление и в людскую жизнь. Она отменила тяжелые шубы, тулупы и валенки, дав больше свободы телам, глазам и мыслям: откуда-то доносились девичьи смешки и несколько тяжеловесные для юношеских баритонов шутки. Едва поезд остановился, разношерстная толпа пассажиров второго и третьего классов, гремя емкостями и толкая друг друга локтями, хлынула к кубовой, набрать кипятку. В конце платформы вездесущие коробейники и бабки-торговки бойко на все лады расхваливали свои товары выходящим размяться путешественникам: если проскромничаешь, останешься без прибытка.

Судя по ароматам, местная выпечка была действительно хороша. И с дозволения Руднева, Чибисов не мешкая порысил в конец состава, дабы изучить предлагаемый ассортимент и пополнить свой запас самосада, решительно подвинув по пути замешкавшегося служивого — тут обалдеешь, когда на тебя надвигается кавалер трех Егориев, — стоявшего в редкой цепи солдатиков, огораживающей переднюю половину платформы. Здесь высокородных иноземных гостей и знаменитого на всю Россию адмирала изготовились встречать лучшие люди города с хлебом-солью, в блеске мундиров и пене кружев которых несколько тушевались три фигуры в скромных черных накидках морских офицеров.

«Встреча намбер некст. Вариант стандартный. Так, вот и мои ребята… О, прекрасно! Немцы сдаются сами. Значит, можно и откосить, глядишь, и не вспомнят местные бонзы про флагмана авангарда? Ага! Гревениц меня углядел. Умничка. Так, все правильно: обходной маневр с фланга и в дальнюю дверь…»

— Ну, здорово же, орлы мои молодые! И… тсс-с…! Никаких сиятельств, проходите уже за мной, скорее. А то на очередной привокзальный банкет-фуршет потащат. Как это все надоело уже…

— Не переживайте, Всеволод Федорович. Это мы с бароном по Вам соскучиться крепко успели, а на платформе разговоры все про невиданного заезжего берлинского принца, ведь по пути на Великий Океан германцы Ачинск ночью проезжали. Теперь здесь жаждут его лицезреть, как слона из басни Крылова, — широко улыбнулся Хлодовский, с чувством пожимая протянутую Рудневым руку, — А поскольку господа немцы по собственному почину приняли огонь на себя, вряд ли про Вас до отхода местные вспомнят.

— Слава Богу, коли так. В обиде точно не буду. Если проголодались, сразу говорите, Чибисов подготовился, как положено. Кстати, ваши пожитки у него в отдельном закрытом купе. У меня, между прочим, в распоряжении личный вагон графа Кутайсова, так что разместитесь без стеснения и с комфортом уровня «люкс». Хоть каждому по отдельным апартаментам выделю, если пожелаете. А уж когда увидите, что он нам на дорогу в леднике и подсобке при кухне снарядил…

— Неужто, и омулечек найдется? — картинно сглотнул Гревениц.

— И мороженый, и копченый. Здесь покушаем, и до дому возьмете. Короче, смотрите, определяйтесь кому какое купе. Мои «нумера» вот тут, а дальше все свободно.

— Всеволод Федорович, а дозволите, если мы с бароном вместе поселимся? Мы не все обсудили и обобщили для большого отчета. Да, и просто поболтать на ночь, если сон не идет…

— Да, ради Бога, вместе, значит вместе. Будущего же главного конструктора флота российского вы, стало быть, обрекаете на гордое одиночество? — Петрович с хитрым прищуром смерил взглядом конфузливо зардевшегося Костенко, скромно стоящего позади рудневских штабных — А что Вас смутило, мой дорогой? В Ваши-то годы, да с Вашими-то достижениями после окончания Корабелки, да с протекцией самого Макарова, да с благоволением Дубасова, Бирилева и Кузьмича, Вы несомненно имеете выдающиеся шансы пойти далеко в кораблестроении. Не зря Шотт велел Вам, четырнадцатилетнему мальчику еще, стройку «Святителей» и «Победоносца» в Севастополе в 1895-ом показать, ох, не зря. Думаю, не столько уговоры Вашего отца тут сказались, скорее Александр Эрнестович еще десять лет назад правильно понял блеск в Ваших глазах. И разглядел, что должно… Главное, Вы только поменьше думайте про политику в свободное время. Если не о кораблях, так о девушках… И что такого смешного я сказал, а, Владимир Евгеньевич?

— Виноват! — картинно вытянулся Гревениц, — Ничего-с…

— Вот то-то. Вы у нас вниманием прекрасного пола никогда обделены не были, мой дорогой барон. А нынешняя молодежь стеснительная пошла. Может, даже не знает пока, как к иному форту в юбке подступится…

Все отсмеялись. Хотя по слегка обалдевшему выражению лица молодого Костенко было ясно, что от адмирала Руднева столь точного знания нюансов юношеской биографии какого-то заурядного помощника судостроителя, родом из Великих Будищ, что возле той самой, гоголевской Диканьки, он никак не ожидал. Но развивать тему здесь и сейчас Петрович не собирался: всему свое время и место.

— Поскольку Владимиру Полиэвктовичу предстоит до самого Питера тесно общаться не столько с нами, грешными, сколько со схемами и чертежами, а это бумаги, бумаги и еще раз бумаги, ему понадобится не только стол, но и различные прочие подсобные горизонтальные поверхности. Следовательно, персональный номер в его случае это не роскошь, а служебная необходимость. А поскольку у меня может возникнуть соблазн в его картинки заглядывать, поселим-ка мы Вас здесь, мой дорогой, прямо у меня за стенкой. Возражений не имеется, надеюсь? Да! Кстати! Кроме вашего адмирала всем остальным смертным заглядывать Вам за плечо категорически воспрещается, Володечка. Немцы и вовсе не должны догадываться, чем под моим чутким руководством Вы у себя в каюте занимаетесь. Haben Sie mich verstanden?

— Конечно, Всеволод Федорович. Тем более, что и Степан Осипович меня на этот предмет строжайше предупредил.

— Ну, вот и ладушки. Значит, это будет Ваш нумерок, Владимир Полиэвктович. А вот здесь — ваши апартаменты, господа. Чибисов поможет с багажом, и если никаких новых вводных до отбытия не поступит, через полчасика милости прошу ко мне на обед. Перекусим, чем Бог и генерал-губернатор здешнего чудесного края послали. Думаю, сегодня меня германцы не позовут, поскольку я в Иркутске немного простыл, а они инфлюэнцы боятся. Правда, как на счет вас, не знаю… Но, отобьемся, скорее всего. Может быть, вечером на ужин сходите к ним.

Однако, человек предполагает, а Господь располагает. В роли последнего в данном конкретном случае выступил принц Адальберт. Сам ли он так решил, или с чьей-то подачи, но пришлось молодежь отпускать обедать к немцам: приглашение августейшей персоны является приказом.

Вновь предоставленный сам себе, Петрович смог не только спокойно покушать — кроме разрекламированной Чибисовым с утра куры с бульоном, великолепными также оказались ачинские домашние пирожки, закупленные им у местных хозяек-торговок — но и без лишних помех поразмышлять. Кстати, темы «на покумекать» были заданы интересные: перед тем, как отправиться в вагон-ресторан, где германцы накрывали поляну, Хлодовский и Костенко передали ему два письма. Строго конфиденциальных. И оба от одного адресата. Даже по одному этому факту можно было понять, что Макаров уделяет отношениям с Рудневым особенное значение, несмотря на очевидную для всех свидетелей здоровенную, черную кошку, недавно пробежавшую между двумя адмиралами на иркутском вокзале.

Послание, врученное Петровичу молодым Костенко представляло собой ненадписанный, весьма пухлый, объемный пакет, тщательно запечатанный сургучными печатями штаба ТОФа. Второе письмо ему передал Хлодовский. Оно находилось в обычном почтовом конверте, явно торопливо и не особенно аккуратно заклеенном. Однако, на нем красовалась краткая сопроводиловка, исполненная размашистым, крупным почерком командующего: «Адмиралу В. Ф. Рудневу, лично. От С. О. Макарова». С него-то он и решил начать, полагая, что этот листок или два по своему значению в данный момент гораздо важнее, чем все «железячные» дела, которые, скорее всего, поджидают его в увесистой бандерольке за семью печатями из портфеля Костенко. И не ошибся.

"Милостивый государь, Всеволод Федорович, Друг мой! Надеюсь, могу Вас так величать, поскольку не сомневаюсь в том, что серьезной обиды за резкость мою в Иркутске, на меня не держите. В чем, однако, считаю долгом своим объясниться. Дабы не имелось меж нами впредь недомолвок или любого непонимания, а Вы на будущее смогли бы с чистым сердцем извинять некоторую горячность, мне порою присущую.

Не скрою, известная история с ледоколами нашими новыми была для меня весьма неприятной. Однако, здраво рассудив, должен признать, что по ситуации Вы поступили в высшей степени логично и никоим образом не предосудительно. Ибо я был тогда всецело занят подготовкой военных мероприятий на Востоке, проект Дмитрия Ивановича, в целом, вполне для текущих задач удовлетворителен, самое же решение Государя Императора о постройке одновременно четырех таковых судов, полностью закрывает нынешнюю потребность для боевого флота и судоходства России на десятилетия вперед. И Кронштадт со столицею, и Владивосток, будут круглогодичной навигацией обеспечены, даже Мурман. Возможно, решена будет и важнейшая задача сквозного прохода кораблей и судов вдоль всего нашего ледовитого побережья. Это — главное, а вовсе не мои горячие мечты о Полюсе. За что мой Вам поклон.

Сейчас для меня очевидна и оправданна поспешность с их строительством, как с точки зрения необходимости загрузки верфей крупными заказами при текущей неготовности последних к закладке линейных судов и крейсеров близкого им типа, которые не уступят новым судам Англии и Америки. Не говоря уже о неготовности таковых проектов, при отсутствии единого мнения у начальства морского и государственного на их счет. Некоторые мои идеи в этом смысле будут Вам ясны из чертежей и пояснительной записки, их передаст Вам Костенко. При этом, понятно, это идеи, наметки, но не окончательные решения. Буду с нетерпением ждать Вашего мнения, критики и предложений сразу по прибытии Вашем в Петербург.

Теперь — самое главное. Не сомневаюсь, Вы понимаете, друг мой, что получив от Вас ТУ информацию, я не имею права, ни человеческого, ни государственного, ни военного, ставить под сомнение доверительность наших личных отношений. Не исключаю, что в силу определенных недостатков характера, могу быть по ситуации резким. Пожалуйста, не взыщите строго, бремя ответственности никого не делает мягким и покладистым. Однако, я почувствовал, что Вы разгадали тогда несколько театральную резкость мою в вопросе о германцах. Тут нам также надобно объясниться, тем паче, ситуация не так проста, как может показаться. Поскольку она прямо связана задачами, что стоят перед Вами и мною в ближайшее время.