Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По этой причине 6 ноября мастер Хитров, известив сначала об этом лейтенанта и уговорив унтер-офицеров и рядовых матросов, предложил, чтобы капитан-командор, учитывая позднее время года, плохую погоду, порванные ванты, бесполезную мачту, расстояние до Авачи и малое число матросов и солдат, к тому же больных и слабых, созвал совет, на котором следовало решить высадиться на следующий день на берег западнее, где невооруженным глазом на расстоянии шести миль угадывалась бухта. Это и было сделано следующим образом: капитан-командор настаивал, что мы должны попытаться достигнуть порта, потому что мы уже столько перенесли и подверглись таким опасностям, но все еще имели шесть бочек воды, могли использовать фок-мачту и продолжать путь под нижними парусами. Оба офицера возражали ему и настаивали на высадке в бухте, убедив принять этот план унтер-офицеров и команду; все они согласились с ним и были готовы поставить свои подписи под решением, если бы им, как людям несведущим, доказали, что эта земля — Камчатка. Если же это окажется не так, они были готовы всем рискнуть и трудиться до последнего своего часа.

Тем не менее кое-кого уговорами и руганью заставили подписать решение[178], поэтому все теперь зависело от очень немногих, а мастер Хитров божился, что голову отдаст на отсечение, если это не Камчатка.

Тогда капитан-командор приказал своему адъютанту, лейтенанту Овцыну, в то время разжалованному в матросы[179], высказать свое мнение. Но когда тот согласился с мнением капитана-командора, офицеры закричали: „Вон! Молчать, Hundsfott, canaille![180]”. И ему пришлось покинуть совет.

Наконец, в соответствии с рангом, наступила моя очередь. Но, памятуя о примере Овцына, я ответил: „Меня ни о чем не спрашивали с самого начала, и вы примете мой совет, только если он будет совпадать с вашими желаниями. Кроме того, эти господа говорили, что я не моряк, поэтому лучше промолчу”.

Тогда меня спросили, не добавлю ли я, как человек, заслуживающий доверия (каковым меня сочли впервые), письменное свидетельство, удостоверяющее болезнь и жалкое состояние экипажа, на что я и согласился с чистой совестью[181].

Итак, было решено войти в бухту и высадиться на берег, а оттуда послать нарочных за упряжками[182] для перевозки экипажа в Нижне-Камчатск. Хотя облик земли противоречил мнению, что это Камчатка, так как она простирается с северо-востока на юго-запад от Чукотского мыса к мысу Лопатка, а остров Беринга — с северо-запада на юго- восток, все же оставалась надежда, что это может быть один из камчатских мысов, большинство из которых простирается именно в таком направлении. Однако эта земля казалась слишком большой для мыса, а на Камчатке нет мысов больше Шипунского, который имеет в длину 15 миль; длину же этого острова на глаз можно было оценить в 25 миль[183], и, кроме того, от него в море тянулись другие полосы суши, поэтому, по всем правилам, его скорее следовало считать отдельной землей, а не мысом. Хотя по всему можно и должно было решить, что земля эта не является и не может быть Камчаткой или ее мысом, при том, что никто на нашем судне не признал ее, но неправильные представления, сложившиеся еще в первой экспедиции, убедили всех, что на этой широте нет островов в такой близости от Камчатки, поскольку тогда море было здесь исследовано на 50 миль к востоку[184].

По этой причине мы пошли в бухту прямо к берегу, более ни о чем не заботясь.

Около четырех часов вечера, когда мы подошли так близко к земле, что были примерно в миле от нее, ни один из офицеров уже три часа не показывался на палубе (впрочем, как обычно, при всех опасных обстоятельствах), и все они еще сладко почивали. Тогда я отправился к капитану- командору и попросил его приказать, чтоб хотя бы один офицер стоял на вахте, пока идут поиски места для якорной стоянки, потому что мне казалось, что они намерены дрейфовать к берегу без всяких предосторожностей. После этого обоих вызвали на палубу, но они проявили не более усердия, чем приказать держать прямо у берегу.

Когда позднее, на закате, мы подошли к берегу на две версты, начали бросать лот и продвинулись еще на версту, где наконец на глубине девяти саженей отдали якорь.

К тому времени наступила ночь, но ярко светила луна, и полчаса спустя началось такое сильное волнение, что судно швыряло, как мяч, оно едва не ударялось о дно, якорный канат оборвался, поэтому мы не могли уже думать ни о чем, кроме того, что судно разнесет в щепки. Смятение еще более усиливалось постоянно бьющимися о борт волнами, криками и сетованиями; ни один не знал, кто должен отдавать команды, а кто им подчиняться. Всё, что могли делать испуганные и охваченные страхом смерти люди, — это кричать, что нужно обрубить якорь и отдать новый.

Когда за четверть часа мы потеряли два якоря, наконец-то появился лейтенант Овцын и тогдашний боцман[185] и запретили отдавать другие якоря, потому что это было совершенно бесполезно, пока нас бросало волнами среди рифов, а лучше пусть судно останется на плаву. Когда же мы прошли рифы и буруны, эти люди, сохранившие выдержку и способные принимать разумные решения, отдали последний якорь, и мы оказались между бурунами и берегом, как в тихом озере; все внезапно успокоились и избавились от страха сесть на мель.

Сколь странным было поведение и сколь мудрыми речи все это время, можно заключить из того, что некоторые, несмотря на очевидную смертельную опасность, не могли удержаться от смеха. Один спросил: „Вода очень соленая?”, — как будто в сладкой воде умирать слаще. Другой кричал, чтобы подбодрить товарищей: „Нам всем конец!

О, Господи, наше судно! Беда постигла наше судно!” Теперь-то Господь указал решительных людей, чьи сердца так и полнились мужеством прежде!

Первый говорун и советчик во всех ситуациях[186] скрывался, пока другие, с Божьей помощью, искали выход. Теперь же он начал уговаривать товарищей, что они не должны бояться. Но при всей своей неустрашимости он был бледен, как мертвец.

В этой сумятице снова случилось безрассудство. Хотя в последние дни мы везли с собой нескольких умерших солдат и трубача, чтобы похоронить их на берегу, их без всяких церемоний сбросили вниз головой в море, потому что кто-то суеверный в самом начале этого ужаса решил, что покойники вызывают волнение на море[187].

Всю ночь было тихо, и ярко светила луна.

7 ноября снова был превосходный яркий день с северо-западным ветром.

В то утро я упаковал столько своего багажа, сколько мог взять с собой, поскольку ясно понимал, что наше судно не выдержит первого же сильного шторма, которым его унесет в море или выбросит на берег и разобьет в щепки, и высадился первым вместе с Плениснером, моим казаком и несколькими больными[188].

Мы еще не достигли берега, когда нечто показалось нам необычным, а именно, что несколько морских выдр, или морских бобров, поплыли в море нам навстречу, причем одни сначала приняли их на расстоянии за медведей, другие — за росомах, но потом мы познакомились с ними очень близко.

Как только я оказался на берегу, Плениснер отправился на охоту с дробовым ружьем, а я разведывал окрестности и, сделав различные наблюдения, к вечеру вернулся к больным. Среди них оказался также и лейтенант, очень слабый и вялый[189]. Мы принялись за чай, за которым я сказал лейтенанту: „Бог знает, Камчатка ли это”.

Однако он мне ответил: „Что же еще это может быть? Скоро мы пошлем нарочных за упряжками[190]. И велим казакам вести судно к устью Камчатки. Мы в любое время можем поднять якорь. Прежде всего надо спасти людей”.

В это время вернулся Плениснер, рассказал об увиденном и принес полдюжины белых куропаток, которых затем послал с лейтенантом капитану-командору, чтобы подбодрить его этой свежей пищей. Я же послал ему некоторое количество настурциевых и вероники для приготовления салата.

Тем временем пришли два казака и канонир, убившие двух морских выдр и двух тюленей, это известие показалось нам чрезвычайно важным, и мы упрекали их за то, что они взяли только шкуры и не захватили мясо. Тогда они принесли тюленя, который показался им более пригодным для еды, чем морская выдра.

С наступлением вечера я приготовил суп из нескольких белых куропаток и съел его с Плениснером, молодым Вакселем[191] и моим казаком. За это время Плениснер построил шалаш из прибойного леса и старого паруса. В нем мы спали ночью вместе с больными.

8 ноября снова стояла хорошая погода.

Утром Плениснер и я договорились, что он будет стрелять птиц, а я искать другое, что может пригодиться в пищу, но к полудню мы должны встретиться на этом же месте.

Сначала я пошел со своим казаком вдоль берега к востоку, собирал различные натуральные образцы и преследовал морскую выдру, в то время как мой казак подстрелил восемь голубых песцов, количество и упитанность которых, а также то, что они вовсе нас не боялись, крайне меня озадачили. И поскольку я в то же время увидел у берега множество манати[192], которых никогда не видел прежде — и не мог даже понять, что это за животные, потому что они постоянно наполовину погружены в воду, — и коль скоро мой казак на вопрос, не являются ли они „пле- вунами” или „мокоями”, о которых я слышал от камчадалов[193], отвечал, что таких животных нет нигде на Камчатке, и коль скоро к тому же я не заметил нигде ни одного дерева или куста, я начал сомневаться, может ли эта земля быть Камчаткой; скорее уж она должна быть островом. В мнении, что эта земля невелика и является островом, со всех сторон окруженным водой, меня еще более укрепляли облака над морем на юге.

Около полудня я пришел к нашему шалашу. После того, как мы с Плениснером там поели, мы оба решили пойти вместе с нашим казаком к западу вдоль берега и поискать наносного леса. Но мы вовсе ничего не нашли. Однако мы видели несколько морских выдр и убили несколько песцов и белых куропаток, а по дороге домой присели у небольшого ручья, приготовили чай и от всего сердца поблагодарили Бога за то, что у нас снова вдоволь суши и воды, подразумевая и те события, которые случились с нами, и несправедливости разных людей.

Сегодня была сделана попытка отдать якоря, и большие, и малые[194], все, что у нас были, чтобы как можно лучше закрепить судно, поскольку его могло вынести на берег.

[178] Приводим здесь запись в судовом журнале пакетбота от 5 ноября, в которой изложено упомянутое решение: „В 8-м часу с полунощи господин капитан-командор Беринг и лейтенант Ваксель, мастер Хитров имели канцилиум с ундер-офицеры и протчими служителями о следовании нам к гавани Санкт-Петропавловской, по которой определили: за невозможностью управления судна работными людьми, понеже служителей весьма много больных от цинготной болезни, недвижимых с мест, а которые, хотя в числе здоровых, токмо отехчены той же болезнью, с трудом великим на вахту выходют, и верхние работы некому исполнять; к тому многие снасти подорваны, и воды пресной малое число, с которым отлучитца от берегу весьма опасны; и на оное согласно положили: не отступая благополучнаго ветра, следовать к видимому берегу для сыскания якорного места, чтобы спасти судно и служителей, а по силе упоминаемого взяли курш WZW к видимому берегу с 9 часа с полунощи” (ЭБ, с. 358).

[179] Овцын Дмитрий Леонтьевич. Родился в 1704 г. Закончил Морскую академию в Санкт-Петербурге, во время учебы в 1725 г. находился в Испании в качестве штурманского ученика на корабле русской торговой экспедиции; в 1729 г. — адъютант при Кронштадтском порте; в 1732 г. произведен в прапорщики, затем в унтер-лейтенанты. В 1733 г. по новому штату написан в лейтенанты майорского ранга с назначением во Вторую Камчатскую экспедицию. В 1734 — 1738 гг. руководил одним из северных отрядов экспедиции: на дубель-шлюпке „Тобол” описывал побережье Обской и Тазовской губы, на боте „Обь-Почтальон” прошел морем из Оби в Енисей. Весной 1738 г. из Енисейска направился с отчетом в Петербург, но по дороге, в Тобольске, был по доносу арестован, предан суду, разжалован в матросы и направлен в команду Беринга. В конце плавания на „Св. Петре” из-за болезни подшкипера Н. Хотяинцова исполнял обязанности адъютанта Беринга. По возвращении экипажа „Св. Петра” в Петропавловск выяснилось, что Овцын еще в феврале 1741 г. был восстановлен в чине лейтенанта. С 1745 г. продолжил службу на Балтийском флоте, командовал разными судами, в 1749 г. за труды в Камчатской экспедиции произведен в капитаны 2 ранга. В 1757 г. по болезни вышел в отставку. Умер в августе того же года (ОМС, II, с. 297 — 298, 513).

[180] Сукин сын (нем.), каналья (фр.).

[181] В судовой журнал текст этого свидетельства включен не был.

[182] В английском переводе — „за почтовыми лошадьми”, в прежних переводах с немецкого — „за подводами” (Вакс., прим., с. 165; ПЭ, с. 89). Это очевидная ошибка переводчиков, поскольку на Камчатке в то время лошадей не было, о чем, конечно, знал Стеллер и, кстати, специально упоминает Ваксель. Следовательно, не могло быть и подвод. Единственным транспортным средством являлись собачьи упряжки, пользоваться которыми возможно было лишь в зимнее время (Вакс., с. 105).

[183] На самом деле длина о. Беринга с северо-запада на юго-восток составляет около 97 км, т. е. 13 немецких миль. По всей вероятности, Стеллер здесь приводит совокупную длину о. Беринга и о. Медный (56 км), представляющихся с моря одним островом.

[184] См. прим. 248.

[185] Имеется в виду боцманмат Алексей Иванов, исполнявший обязанности боцмана ввиду болезни Нильса Янсена, умершего через день после описываемых событий. До начала Второй Камчатской экспедиции Иванов служил в звании боцманмата при Кронштадтском порте на корабле „Виктория” (РТЭ, с. 176). В 1738 г. на перевалочной базе у р. Юдомы занимался приемом экспедиционных грузов из Якутска и их отправкой в Охотск (ЭБ, с. 228). Активный участник строительства гукера „Св. Петр” на острове Беринга (Вакс., с. 99). 15 ноября 1742 г. был направлен Вакселем с рапортом о плавании „Св. Петра” в Санкт- Петербург, куда прибыл в сентябре 1743 г. (Вакс., с. 7, 151; ЭБ, с. 336, 337). В конце 1750-х гг. — унтер-лейтенант флота (Вакс., с. 99).

[186] Подразумевается С. Хитрово.

[187] Стеллер приводит этот эпизод, не соответствующий реальным событиям, чтобы подчеркнуть драматизм ситуации и лишний раз укорить офицеров пакетбота. На самом деле барабанщик сибирского гарнизона (а не трубач) Осип Ченцов умер еще 4 ноября, и в тот же день его, „отпев по христианской должности, спустили на воду” (ЭБ, с. 357). Умерших в тот же день сибирского солдата Ивана Давыдова и морского гренадера Алексея Попова „пустили на воду” днем 5 ноября (ЭБ, с. 358; РЭ, I, с. 248). Трубач Михайло Торопцов, которого, очевидно, имеет в виду Стеллер, умер уже после описываемых событий, 11 ноября, когда пакетбот стоял на якоре в бухте Командор (ЭБ, с. 407). Таким образом, это утверждение Стеллера может относиться лишь к телу морского гренадера Ивана Неборонова, умершего 5 ноября (ЭБ, с. 358; РЭ, I, с. 248), о погребении которого в судовом журнале не сообщается. Ваксель пишет, что 19 ноября он оставался на борту пакетбота „с пятью мертвецами”, которых он приказал бросить в море (Вакс., с. 75). Поскольку в период с 5 по 19 ноября, кроме Неборонова и Торопцова, на борту пакетбота умерли также матрос Иван Емельянов, канонир Илья Дергачев, сибирский солдат Василий Попков и дворовый человек Д. Овцына Никита Булатов, то есть всего 6 человек, вероятнее всего, что в отношении И. Неборонова Стеллер прав. Седьмой человек, умерший на борту пакетбота в этот период, боцман Нильс Янсен, был похоронен на берегу (РГАДА, ф. 21, оп. I, доп. № 9, л. 94 об. — 95 об.).

[188] После чуть не случившейся катастрофы пакетбот оказался в акватории бухты Командор, в южной трети о. Беринга, на его восточном, берингоморском, побережье. Эта бухта — одна из немногих на острове, представляющая собой относительно защищенную от моря полукольцом рифов якорную стоянку, пригодную, впрочем, лишь для судов с небольшой осадкой и при слабых ветрах. Стеллер, судя по всему, высадился у основания восточного рифа, являющегося подводным продолжением мыса Командор; здесь первоначально были поставлены временные палатки.

[189] Ваксель пишет, что он высадился на берег в первой партии вместе со Стеллером (Вакс., с. 7475). В судовом журнале, в записи от 7 ноября, показано, что в 1 час пополудни „поехал на ялботе (правильно „лангботе”. — А. С.) на берег лейтенант Ваксель для осмотру: воды пресной и удобного места для свозу больных служителей” (РГАДА, ф. 21, оп. 1, доп. № 9, л. 94 об.). Стейнегер считает, что Стеллер „несколько перепутал действия в первые два дня” после высадки на берег (Стейн., с. 316).

[190] См. прим. 174.

[191] Лоренц Ваксель (см. прим. 27).

[192] Морская корова (см. прим. 261).

[193] Плевун (рус.) — кашалот, мокой (от ительменского „махваю” или корякского „макаю”) — большая белая акула (Кр., I, с. 306 — 307, 346).

[194] До этого момента пакетбот стоял на одном лишь плехте (правом становом якоре). „Для верности” были заведены еще запасной и верповые якоря (Вакс., с. 78).