Конечно, камень не появился из ниоткуда. У смертоносной глыбы есть собственная история длиной в миллионы лет, в течение которых динозавры жили и погибали, появлялись и вымирали. Предпосылки к этому мигу сложились давным-давно и за миллионы километров отсюда, случайность накладывалась на случайность, порождая гибельное стечение обстоятельств, которое можно понять лишь в ретроспективе – с помощью дедукции. Крах жизни на Земле начался в холодном, темном, безжизненном космосе.
Облако Оорта[3] – это древняя дымка вокруг нашей Солнечной системы{57}. Количество объектов внутри облака неисчислимо, их так много, что числа теряют смысл. Миллионы объектов, миллиарды, триллионы. Если бы вы оказались там в тот миг, когда глыба впервые сформировалась, то могли бы провести всю жизнь, пересчитывая обледенелые куски камня и обломки, и умереть от старости, так и не добившись значительных успехов. Это место не лишено суровой красоты, но оно же свалка отходов нашей Солнечной системы: место, где метеоры, кометы и астероиды рождаются из остатков пород, которые так и не образовали планету.
В громадном поле холодных обломков есть один, играющий важную роль в нашей истории. Это одинокий массивный кусок камня, чье холодное безразличие со временем сделает его самым смертоносным объектом, с которым когда-либо сталкивалась жизнь на Земле. Он огромен, каменный левиафан, дрейфующий в космосе. По составу это углеродистый хондрит, древняя разновидность космической породы, заполненная мельчайшими вкраплениями. Эти вкрапления называются хондрами и представляют собой расплавленные капли минералов вроде пироксена, которые оказались внутри камня. Сам камень – то, что осталось от гораздо более древних времен и каким-то образом избежало поглощения или уничтожения.
Откуда взялась эта смертоносная скала – точно сказать нельзя. Возможно, когда-то она была частью планеты и оторвалась от нее в результате другого удара. А может быть, это остатки материала, из которого образовалась планета, – межзвездный эквивалент теста, прилипшего к стенкам миски. Какое-то время часть огромной стаи вулканического происхождения, неустойчивая смесь взвешенных пород, реагирующая на потоки Вселенной, летела сквозь пространство. Она вреза́лась в другие камни, а те вреза́лись в нее, оставляя на ней вмятины, свидетельствующие о суровом отрочестве в космосе. Десятки километров в поперечнике – слишком много для того, чтобы такие удары разрушили ее полностью, и она лишь продолжает собирать шрамы.
Но вот что-то изменилось. Невидимая, непреодолимая сила стала тянуть камень к центру Солнечной системы. Это не совсем то же, что притягивающий луч из научной фантастики, но мысль понятна. Древнее Солнце и Юпитер слишком велики, чтобы астероид мог их избежать, совершая космическую кругосветку. Гравитация тянет камень все ближе. Масса Солнца в 333 000 раз больше массы Земли. Для сравнения: Юпитер всего лишь в 333 раза массивнее Земли, но и этого хватает. Между ними существует достаточная сила притяжения, чтобы массивные камни меняли свои маршруты через Солнечную систему. Со временем, постепенно камень притягивается все ближе к радиус-вектору, соединяющему Солнце и Юпитер.
От солнца до планеты так далеко, что астероид, казалось бы, может просто затеряться в этом пространстве. Разделяющая их бездна более чем в два с половиной раза превышает расстояние между Землей и Марсом. Пустота простирается на миллионы километров в любом направлении, по сравнению с ней даже планеты кажутся маленькими. Глыба легко могла занять там свое место и остаться навсегда, летая кругами, пока после множества мелких столкновений от нее ничего бы не осталось. Но этому не суждено случиться. Приближаясь, астероид нагревается. А вместе с теплом происходит расширение. По мере приближения к поверхности Юпитера в массивной каменной глыбе образуются слабые места. Незаметно, сантиметр за сантиметром, она, похоже, встает на курс столкновения с планетой.
Гравитация становится слишком большой. Астероид начинает дергаться, вытягивается, как космическая ириска, превращается из округлой глыбы в длинный цилиндр. Это напряжение перед ударом, астероид растягивается, как резинка рогатки перед выстрелом. А потом с треском разваливается. Глыба выдерживала удар за ударом в безвременье на краю Солнечной системы, а потом вдруг распадается на мелкие куски. Некоторые врезаются в Юпитер, падая сквозь газовые облака на поверхность планеты. Но не все. В частности, один обломок поперечником больше десяти километров отказывается от гравитационного приглашения и уплывает из центра Солнечной системы в более отдаленную область. Получив небольшой толчок от удара, камень с впечатляющей скоростью несется к третьей планете от Солнца.
Совершенно случайный снайперский выстрел наповал. Подобный путь в разное время проделывали и другие астероиды и кометы, но большинство из них миновало Землю. Они проносились мимо на разном расстоянии от Земли, а ее обитатели ни о чем не догадывались. Но на этот раз, даже если бы жители планеты знали, что несется им навстречу, поделать все равно ничего было нельзя. На сей раз громадная глыба ударит. Ее не собьет с пути другой астероид. Она не зароется в марсианскую пыль, не расколет сухую поверхность Красной планеты. Она не врежется в Луну на земной орбите, как многие другие, оставившие на поверхности спутника лунные моря и кратеры. Из миллионов потенциально смертоносных камней он – тот самый. Эта катастрофа соберет страшную дань со всех земных видов, и не по злому умыслу или из мести. Это и конец, и начало – переломный период на Земле, который знаменует водораздел между кажущейся бесконечной эпохой рептилий и неистовым рассветом эпохи млекопитающих.
Камень летит быстро{58}. Так быстро, что если бы мы стояли в какой-то точке и пытались проследить за его полетом, то больше почувствовали бы его, чем увидели. Астероид мчится сквозь пространство со скоростью 72 000 километров в час. Эту скорость и сравнить-то не с чем. Мало что проносится сквозь Вселенную так стремительно. Это даже не тот случай, когда главное «не проморгать». Это так быстро, что можно «смотреть во все глаза, и все равно пропустишь».
В этот переломный момент важную роль должна сыграть и сама Земля. Наша планета не сидит степенно на одном месте; она вращается по своей орбите вокруг Солнца, со скоростью 107 000 километров в час. Это даже быстрее летящего астероида. Все эти небесные скорости воспринимаются как само собой разумеющееся, пока два движущихся тела не вступят в катастрофический контакт.
На краткий, ужасный миг астероид прочерчивает в небе яркую черту. Трение огромного камня, входящего в атмосферу, сам воздух, шаркающий по камню, заставляют его светиться и отламывают кусочки с поверхности. Но это не песчинка, которая сгорит, не долетев до земли. Это многокилометровая глыба, и планете от нее не увернуться. Камень попадает в цель на древнем полуострове Юкатан, слишком быстро, чтобы его можно было увидеть, под смертельным углом в 45 градусов, выстрел прямо в центр масс Земли.
В Хелл-Крике никто не обращает внимания. Насытившись, стадо эдмонтозавров блуждает в поисках тенистого местечка, чтобы скоротать остаток дня, а может, принять успокаивающую грязевую ванну где-нибудь на прибрежной равнине.
Стадо проходит мимо молодой самки-торозавра (Torosaurus){59}, трехрогой одиночки, какие редко встречаются в этой части континента. Длиной около шести метров от кончика клюва до конца хвоста, она еще малышка для своего вида. Полностью взрослая особь вырастет еще на три метра и будет весить целых шесть тонн – вполне достаточно для любого голодного тираннозавра, которому придет в голову приготовить из нее обед. Но сейчас она только начинает взрослую жизнь. Ее терзает зуд, но не тот, от которого страдают гадрозавры, а тот, что обусловлен биологической тягой к спариванию. Она скребется надбровными рогами о кору кизилового дерева, из свежих ран на сером стволе сочится сок. Скоро она будет искать себе пару.
Определить разницу между самкой и самцом у торозавров только по костям – трудно. Их скелеты одинакового размера, с одинаковыми украшениями и одинаковыми огромными рогами на морде. Все это – сигналы, по которым травоядные животные распознают друг друга на расстоянии. Трицератопсы – близкие родственники торозавров – живут здесь в большем количестве, и с виду они очень похожи. Главное различие кроется в большом костяном воротнике на задней части черепа. У трицератопса это сплошная кость. У торозавра внешняя сторона воротника усеяна множеством треугольных косточек под названием «эпиоссификации», а по обе стороны от средней линии воротника два больших отверстия, делающие гребень более легким. К выживанию это украшение отношения не имеет. Хитрый тирекс может обойти любого из этих цератопсов и вонзить зубы в уязвимую шею сзади. Но для торозавра распознавание воротника все же важно. У этого вида в брачных играх инициативу проявляют самки, а самцы наблюдают и ждут, когда их выберут, пока самки толкаются взад и вперед, охраняя территорию для спаривания. Если же самка трицератопса вздумает заигрывать с самцом, то может жестоко поплатиться, ведь ее ухаживания будут восприняты как агрессия. А поскольку в этой части континента представителей ее вида очень мало, ей нужен сигнал, чтобы быть уверенной.
Ей и самой есть что показать. Почти всю ее жизнь чешуйчатая кожа над воротником была светло-коричневого оттенка с более светлыми кремовыми точками там, где кожа натягивалась над отверстиями в воротнике. Теперь же эти неглубокие кремовые углубления начинают в середине краснеть, кровеносные сосуды, повинуясь какому-то древнему чувству времени, меняют цвет воротника. У трицератопсов такого не происходит. Их покрытые кератином воротники нисколько не меняются. Торозавр, однако, краснеет.
Разобраться в тонкостях ухаживания – совсем другое дело. На одной физиологии далеко не уедешь. Она видела, как другие самцы и самки ревут, имитируют атаку и красуются друг перед другом, поворачиваясь боками, чтобы продемонстрировать размер или силу. Окончательное решение всегда за самкой, которая либо принимает самца, либо прогоняет его тычками своих метровых рогов над глазами. Но это все, что ей известно. Как и большинство нептичьих динозавров, торозавры достигают брачного возраста раньше, чем взрослого размера. Она все еще растет – и быстро. Ее скелет окончательно сформируется только через десять лет. Но в наследство от далеких, ранних предков ей достался быстрый темп размножения. Превалирующие рептилии оставили позади ранних млекопитающих, производя большое количество потомства и имея жизненный цикл, позволяющий спариваться до наступления полной зрелости. Благодаря этим простым причудам биологии эпоха рептилий началась на миллионы лет раньше, когда ящеры заполонили все места обитания и перестроили их под себя. Так и в последний день остается необходимость создать будущее, которое никогда не наступит.
Назвать экосистему Хелл-Крика вершиной эволюции динозавров было бы не совсем верно. Здешние места кишат динозаврами, но так было и в других экосистемах, и в других местах, и в другие времена. Более 80 миллионов лет назад в этом же уголке мира по заросшим папоротником поймам бродили самые разные виды длинношеих растительноядных гигантов, а сквозь высокие хвойные леса пробирались хищники, не уступающие по размеру тираннозавру рекс. В этом мире позднего юрского периода динозавры впервые отбрасывали на Землю по-настоящему длинные тени, достигая невиданных размеров и форм. Самые мелкие были размером с голубя, а крупнейшие – более тридцати метров от кончика морды с зубами-карандашами до кончика хлыстовидного хвоста.
Динозавры не существовали отдельно от остальной природы. Такие огромные организмы могли эволюционировать прежде всего в зависимости от того, как менялись растительный мир, насекомые, млекопитающие и другие организмы, с которыми они жили бок о бок. Мир состоял не только из растений, служивших пищей для травоядных, которыми, в свою очередь, питались хищники. Каждый вид имел множество связей и ролей, порождая все большее разнообразие по мере того, как эволюция шагала вперед, поколение за поколением.
Эпоха динозавров была великим расцветом жизни. В каком-то смысле даже странно, что она продлилась так долго. Массовые вымирания происходят случайно, а не циклически – они не повинуются закономерностям или расписаниям. Казалось, с того времени как в кембрийских морях появились древние животные, жизнь не могла продолжаться больше 90 миллионов лет без того, чтобы не случилась какая-нибудь катастрофа. Иногда промежутки были и того меньше: лишь 50 миллионов лет разделяют самое ужасающее массовое вымирание всех времен и триасовую катастрофу, позволившую динозаврам совершить свой экологический переворот. Но с тех пор массовых вымираний не было. На протяжении 135 миллионов лет жизнь процветала без угрозы уничтожения.
Разнообразие обычно порождает еще большее разнообразие. Возможно, это звучит нелогично, учитывая то, что должно произойти, и то, как обычно описывают последствия удара. Массовые вымирания – ужасные события, которые невольно расчищают поле для выживших. Вся стройная система экологически взаимосвязанных видов рушится, что позволяет оставшимся видам занять новые ниши. Нет никакой эволюционной директивы, которая бы указывала на необходимость существования какого-либо конкретного вида. Не было никакого адаптивного разрыва, который требовал появления тираннозавра рекс или трицератопса. Эти животные появились под действием изменчивости и естественного отбора, в нескончаемом танце, который меняет партнеров в процессе. Массовые вымирания разрушительны, но сами по себе они не обязательно вызывают новый рост. Вообще-то, некоторые из величайших моментов в истории эволюции – когда внезапно жизнь вышла из берегов и заполонила мир как никогда раньше, – вовсе не были связаны с массовыми вымираниями. Величайшие успехи природы часто проистекают из эволюционных случайностей, связанных с самими организмами, как было, например, когда древние рыбы с лапами вместо плавников стали выползать на размокшие илистые отмели и копошиться у кромки воды. Отныне жизнь уже не ограничивалась водой: теперь позвоночные стали питаться насекомыми и растениями, которые уже обосновались на суше, приспосабливаясь к новым условиям и поедая новую добычу, что привело к всплеску разнообразия.
Так было и во времена расцвета динозавров, все эти миллионы лет от начала юрского периода до конца мелового. Гигантские растительноядные вроде аламозавра возникли не потому, что такие существа были как-то предопределены или даже необходимы. Исполинские динозавры появились под действием эволюционных сил, которые тянули и толкали в разные стороны. Быстрый рост для достижения больших размеров был защитой от хищников, которые и сами становились все крупнее в постоянной эволюционной гонке вооружений. Гигантские ящеры вообще смогли появиться потому, что крупные размеры сопровождаются физиологическими особенностями, позволяющими крупным животным питаться огромным количеством низкокачественной пищи, например быстрорастущей зеленью вроде папоротников. И по мере того как эти динозавры становились крупнее, подталкиваемые к быстрому росту и титаническим размерам, мелкие виды получили возможность заселить те же места обитания, не говоря уже обо всех существах – таких как паразиты и насекомые, поедающие навоз, – извлекавших выгоду из наличия большого количества динозавровой недвижимости, в которой можно было поселиться. Сама жизнь создала условия для появления новых видов, изменчивость дала пространство для еще большего разнообразия, точно так же, как деревья, возвышающиеся над лесом, создают целые среды обитания в кронах, у корней и на стволах. Вся эта полнота жизни требует времени, и мезозой стал земным эквивалентом бесконечного лета, когда рептилии жили на широкую ногу.
Тем временем млекопитающие пережили собственный расцвет{60}. Возможно, это звучит странно. Традиционно млекопитающих того времени рассматривают как аутсайдеров эволюции, крошечных зверьков, которые попискивают и едят жучков в те сумеречные часы, когда динозавры начинают уже клевать носом. Стереотипный образ – крошечная землеройка, грызущая доисторического сверчка. Но древнейшие млекопитающие появились примерно тогда же, когда и первые динозавры, и они процветали бок о бок с ящерами. Правда, за все эти миллионы лет они так и не выросли крупнее домашней кошки, но не все они были робкими насекомоядными. В тени динозавров жили млекопитающие, которые выглядели и вели себя как доисторические бобры, белки-летяги, трубкозубы, еноты и многие другие. И появились они не потому, что динозавры выделили им экологическое пространство. Наоборот, млекопитающие приспособились использовать экологические возможности в мелком масштабе. Появление общественных насекомых, например термитов, обеспечило источником пищи млекопитающих, способных копаться в почве и гнилых бревнах. Огромное количество детенышей динозавров, появляющихся каждый сезон, привело к возникновению хищных млекопитающих, которые питались яйцами и детенышами рептилий. Деревья, чьи кроны были слишком высоки, чтобы до них могли дотянуться даже самые крупные хищные динозавры, служат убежищем для млекопитающих, которые перескакивают с дерева на дерево на парашютах из мохнатой кожи. Возможно, млекопитающие и не формировали ландшафт, как нептичьи динозавры, но они все же не просто ждали своего часа. Они тоже меняли мир самим своим существованием в нем, и эти изменения век за веком порождали все большее разнообразие.
Распространение мезозойских млекопитающих имеет решающее значение для будущих событий. Если бы млекопитающих было мало или если бы все они были небольшими вариациями на тему насекомоядного зверька, то они были бы невероятно подвержены вымиранию. Разнообразие – не просто приправа к жизни. Оно сеет зерна выживания. Во времена вымираний, когда тяжело приходится всем, даже незначительные различия могут решить, кто выживет, а кто погибнет. Чем больше разнообразие, тем больше шансов, что некоторые виды выживут.
В Хелл-Крике, похоже, обитает столько же видов млекопитающих, сколько динозавров. Для того чтобы увидеть их, необходимо сфокусироваться на жизни в более мелком масштабе. Вот рассекает ручей зверек размером с опоссума – низко опущенная голова, мокрый нос – это дидельфодон (Didelphodon), всеядное животное, которое жует все, от улиток до маленьких динозавров. Высоко на ветке метасеквойи крысоподобное млекопитающее с длинным цепким хвостом – цимолестес (Cimolestes) – выискивает насекомых в коре. Внизу, на земле, заостренный нос похожего на белку млекопитающего по имени мезодма (Mesodma) принюхивается, прежде чем вылезти из норки. Всего через несколько мгновений все они столкнутся с тем же кошмаром, что и динозавры, – кошмаром, ставшим величайшим испытанием для жизненного разнообразия за более чем 100 миллионов лет.
Нет необходимости хлопать крыльями и порхать. Великий летун держит свои крылья расправленными, а движение теплого воздуха время от времени вызывает мелкую дрожь вдоль огромной перепонки, натянутой между передними конечностями и телом. Этим ясным, спокойным днем беспокоиться не из-за чего. Кетцалькоатль – самое крупное воздушное существо на планете, слишком большое, чтобы его волновали мелкие крикливые птицы и птерозавры, и летающее слишком высоко, чтобы опасаться голодных мозазавров, плавающих в морских глубинах.
Он направляется домой. Не то чтобы он придерживался концепции постоянного места жительства. Но в его рептильном мозгу есть что-то, что побуждает вернуться туда, откуда прибыл, на плоскую, заросшую папоротником равнину, где много лет назад он вылупился из яйца.
Там наверняка будут и другие{61}. Кетцалькоатли собираются вместе, чтобы соперничать, спариваться и совместно строить гнезда – десятки гнезд на расстоянии примерно взмаха крыльев друг от друга. Во время таких сборищ стоит ужасная вонь от гуано, но это неизбежно. Тираннозавры убивают всех кетцалькоатлей, которые селятся поодиночке или слишком далеко от края гнездовья; а их яйца и детеныши становятся лакомством для анзу (Anzu) – динозавра, немного похожего на попугая. Когда они вместе, они тоже рискуют потерять некоторых собратьев, но даже взрослый тираннозавр рекс не знает, как справиться со стеной клекочущих, тычущих острыми клювами птерозавров, когда они несутся в его сторону. Огромные птерозавры либо выживают вместе, либо не выживают вообще.
Кетцалькоатль, парящий над морем, из тех, кто выжил. После нескольких столкновений с голодным ахерораптором, когда он едва вылупился из яйца, ему удалось проделать путь наверх и вырасти во взрослого птерозавра с размахом крыльев около десяти метров. Более десяти лет он следовал за сменой времен года в Северном и Южном полушариях, останавливаясь то там, то сям, чтобы подцепить какого-нибудь мелкого динозаврика из зарослей папоротников, а потом отправиться на следующий фуршет. Если и существует какое-либо создание, которое знает позднемеловой мир – от его болот и лесов до гор и морей, – так это кетцалькоатль.
Парящий птерозавр клацает челюстями. Его желудок пуст. Скоро ему понадобится топливо, но сейчас с этим ничего не поделаешь. Если он опустится к воде, его может схватить один из гигантских морских ящеров или акула с зазубренными треугольными зубами. Однажды он уже видел, как это случилось с птерозавром поменьше, который подобрался слишком близко: красивый полет, внезапно прерванный пенным всплеском и расходящимся по воде красным кругом. Но даже если бы ему удалось найти участок моря без хищников, его клюв не приспособлен для того, чтобы выхватывать рыбу на лету. Ведь вода гораздо плотнее воздуха{62}, и, если при виде мелькнувшей серебристой чешуи птерозавр опустит нижнюю челюсть в волны, это создаст такую силу сопротивления, что он упадет головой вниз, и, чтобы снова взлететь, ему придется дергаться, трепыхаться и отчаянно махать крыльями, и в результате тратить энергию, несопоставимую с теми немногими жирными калориями, которые он мог бы получить.