Кроме того, понятие «государство-нация» не только чуждо, но и противоречит африканскому духу, ибо основой доколониальной Африки были этнические группы, проповедовавшие различные культы. Главенствовала только одна концепция — этнос-религия. Как и в новейшей истории, этнические группы оформлялись в монархии, но монархи не нуждались в государстве, а духовенство — тем более. Этнические группы состояли из племен, и не было никаких предпосылок для того, чтобы прорицатели, колдуны, знахари и другие служители культа выступили за объединение верований в одну религию.
И последнее, само понятие «духовная власть» не мыслимо без разграничения материального и духовного начала, что неприемлемо для Африки. Унаследованные от греков категории картезианства[520] не нашли бы себе применения на «черном» континенте. Для африканца весь мир состоит из божественных созданий, начиная от рога соседского буйвола до муравья, от акации до гвоздя кузнеца; все предметы вокруг имеют душу, также как и, впрочем, невидимые духи.
Сенегальский поэт и фольклорист Бираго Диоп[521] воспевал высокую духовность африканских народов, часто обвиняемых в «фетишизме» и «дологическом инфантилизме»:
Если полномочия богов и колдунов четко определены (для проведения коллективных ритуалов или личных обрядов в целях исцеления), если сам вождь должен обращаться за советом к божеству по какому-то важному поводу, он становится лишь посредником и не приобретает особой духовной власти. Ни вождь, ни колдун не могут учредить новую веру или сформулировать какую-либо догму. «Вынужденная посредническая роль способствует усилению влияния на соплеменников, если божество, кроме всего прочего, ни с кем другим не хочет общаться».
«На ограниченном географическом или социальном пространстве ни один человек не может претендовать на исключительную власть, так же как ни одному божеству — и, соответственно, служителю культа — не дано право выносить решение в последней инстанции; и если один запрещает, то это не означает, что другой не может этого разрешить»[522]. В Африке (разумеется, ни в христианской и ни в мусульманской) нет высшей духовной власти, которая позволяла бы, в случае необходимости, определить, что такое абсолютное Добро и Зло, и это независимо от того, что все африканские верования прославляют жизнь во всех ее проявлениях, не оставляя ни малейшей лазейки для рогатого и мохнатого дьявола.
Согласно представлениям африканцев, человек является частицей Вселенной. Его вера незыблема и непоколебима. В своих отношениях с богами он может допустить ошибку, но никогда не совершает греха, ибо ему глубоко чуждо такое понятие, как первородный или индивидуальный грех. Ему не надо заботиться о спасении, ибо это дело богов, которые его окружают. Африканец похож на древнего грека: ни ангел, ни тем более черт. Человек хотя и смертен, но все же частица божественного начала. Как божество, он сродни антилопам, львам и змеям. В последнем сне он ощущает благовония, запахи плодов и слышит звериное рычание.
12
ИНДЕЙЦЫ ИЗ СЕВЕРНОЙ АМЕРИКИ,
ИЛИ РОДНАЯ ЗЕМЛЯ
Среди множества поверий коренных жителей Северной Америки есть одно, позволяющее получить представление об образе мышления индейцев. Это история одного юноши по имени Нульк, который однажды прогуливался по берегу озера со своей сестрой Маноной. Увидев нависшую над водной гладью лозу дикого винограда, он ухватился за нее и стал раскачиваться, словно на качелях. «Как здорово! Давай покатаемся вместе!» — предложил юноша. Манона последовала примеру брата. Внезапно лоза лопнула, не выдержав веса молодых людей, и девушка соскользнула в воду. Как раз в это время мимо проплывал Хозяин озера. Увидев Манону, он влюбился в нее с первого взгляда. А так как он был прекрасен, как и подобает богам, Манона не смогла остаться равнодушной и забыла обо всем на свете. Что же касается Нулька, то он никак не мог успокоиться после потери любимой сестры. Каждый день юноша приходил на берег озера, чтобы слезами облегчить душу. Увидев однажды брата, Манона всплыла на поверхность озера и попросила не горевать, ибо, став супругой Хозяина озера, она наконец нашла свое счастье и потому не собирается возвращаться на землю.
Однако юноша продолжал горевать. Перестав принимать пищу, он только и делал, что молился о спасении сестры. Голод оказал на Нулька столь очищающее воздействие, что он не мог больше переносить человеческий запах. Однажды вечером к нему явился Маниту[523] и спросил, почему юноша так страдает; узнав, в чем дело, Маниту с сожалением сказал, что не в силах освободить Манону. А Нульк продолжал молиться и голодать. По прошествии шестнадцати дней ему пригрезился бог-громовержец, который вызвался помочь его горю. Он посоветовал юноше отправиться на берег озера и, срубив толстое дерево, выдолбить каноэ. Затем он 246 проводил Нулька до места, где под сенью двух деревьев стоял высокий вигвам, где жил человек-олень, который отправил юношу дальше, к человеку-журавлю, а тот, в свою очередь, посоветовал обратиться к человеку-бобру.
Молодой человек заключил союз с духами, вызвавшимися оказать ему необходимое содействие в освобождении сестры. Бог-громовержец устроил такую страшную грозу, что от ударов грома сотрясалось дно озера, где властвовал муж Маноны. Заволновалось, забурлило озеро, высоко к небу поднялись волны. Хозяину озера ничего не оставалось, как обратиться за помощью к жене. И тут небо просветлело, ибо хорошо известно: что хочет женщина, то хочет бог. Пуще прежнего закручинился Нульк. И пришлось чародеям превратить Манону в озеро, а самого Нулька в небольшой островок, чтобы брат и сестра никогда больше не разлучались[524].
В легенде есть все: и естественный союз человека с духами природы, и гром, и олень, и журавль, и бобер, и доброжелательное отношение божеств к человеку, попавшему в беду, и пределы возможностей духов, способных исполнить желание только при человеческом участии, и ритуалы посвящения (с Маниту можно было встретиться только после нелегкого пути очищения посредством голодания и частых омовений), и ограниченное зло, и любовь, и верность. В свое время было нетрудно поближе познакомиться с жизнью североамериканских индейцев. Поэзия их мифов ни в чем не уступает нашим средневековым легендам или преданиям эпохи романтизма. Однако жившие в полной гармонии с природой полуголые люди обитали на слишком обширных, на взгляд европейцев, территориях, и пришельцы решили «во имя прогресса» завладеть бескрайними просторами.
В наши дни можно только с грустью говорить о североамериканских индейцах. Еще в прошлом веке были истреблены такие племена, как такельма, кус, атсувеги, микасуки и хичити, а от дорогих сердцу Шатобриана начезов, так же как от племен туника и тонкава остались одни только воспоминания. Несколько лет назад племена ваппос, шаста-костас, маттолес, юки насчитывали всего-навсего несколько десятков человек, и если кому-то удалось выжить, то их осталось считанные единицы, что также наводит на грустные размышления. Хотя канадские племена оказались более жизнеспособными, и их культура еще не стерта с лица земли, можно сделать вывод, что цивилизация коренных жителей Америки обречена на скорое исчезновение. Окружающая среда и изоляция от других народов сделали свое дело. Все, что еще осталось от культуры индейцев, превращается со временем в экспонаты музеев.
Пожалуй, нет такого другого народа, который был бы у европейцев больше окружен мифами, чем американские индейцы. Вспоминаю, как в 1970 году я посетил одну «индейскую» деревушку в Эрменонвиле, где застал выходцев из Парижа, Оверни и Пикардии, не знавших ни слова на английском языке, ни тем более на чироки или комачи, однако ряженных под «краснокожих» и проводивших выходные дни в вигвамах в компании «жен индейцев», говоривших с настоящим парижским акцентом и обутых в мокасины ручной работы, если только так называемые «индейцы» не пытались охотиться Бог знает на кого со своими луками и стрелами. Если не брать в расчет турецкие и китайские произведения искусства, собранные в Версале и при других европейских дворах, то можно сказать, что поделки индейцев интересовали европейцев больше всего на свете.
Однако некоторые ученые проявляли некоторую долю скептицизма. Так, Буффон[525] уверял, что Америка населена «дегенерирующим видом» людей, которых он, впрочем, никогда в глаза не видел. Так что Томасу Джефферсону[526] пришлось доказывать обратное. В 1818 году он писал:
«Что побуждает их оставаться дикарями и обрекает на нищету в наши дни, если не суеверное почитание мнимой высшей мудрости отцов и абсурдная идея оглядываться все время назад, отыскивая лучшее в прошлом, а не в будущем?»[527]
В самом деле, американские индейцы все время раздражали белых, которые воспринимали их как вызов всем основополагающим ценностям Запада, в том числе христианству и письменности (ибо индейцы не умели писать, а опубликованные в наши дни тексты собраны и обработаны этнографами). Европейцы считали индейцев людьми без определенных моральных устоев ввиду того, что они не верили в Злого духа. Например, в XVII веке Р.П. Савиньен был вынужден с удивлением признать, что индейские жены любят детей «не меньше, чем цивилизованные женщины». К тому же эти чувства распространялись и на мужчин: «Когда вождь племени сиу (дакота) Эх-ах-са-пе (Черная скала) потерял свою дочь, славившуюся у индейцев красотой и скромностью, он был безутешен. Увидев у бледнолицего фотографию дочери, он предложил взамен лошадей»[528].
Столь странное мнение, сложившееся об индейцах на Западе, сформировалось не без участия кинематографистов, в первую очередь американских, взявшихся за неблагодарную задачу оправдать захват принадлежавших индейским племенам территорий белыми пришельцами, представляя аборигенов некими кровожадными «дикарями», только и мечтавшими о том, как бы поскорее снять очередной скальп с подвернувшегося под руку европейца[529]; а с недавних пор, впав в двусмысленную сентиментальность, они вдруг стали воспевать индейца как некое архаическое явление, умудрившегося сохранить мудрость предков, — образ, безусловно, трогательный, но, признайтесь, ни к чему не обязывающий. И все для того, чтобы поскорее забыть об индейской реальности. Для начала следует отметить, что у пресловутых американских краснокожих столько культур, сколько племен насчитывает или, вернее, насчитывал их народ: сто сорок семь в одной только Северной Америке! И подходить к ним с одной меркой — это все равно что смешивать народ фула из Западной Африки с зулусами или бретонцев с осетинами. У них даже разные языки![530] Они воевали друг с другом! И многочисленное племя Лисицы было почти полностью истреблено племенем Медвежьей лапы.
Можно с уверенностью утверждать, что все американские (и не только североамериканские) индейцы имеют одни и те же уходящие в Азию корни. Вот почему этнологи отнесли их к «монголоидам». Тридцать пять тысяч лет назад (а не двенадцать, как упорствовали в своем заблуждении ученые вплоть до 1985 года[531]) они мигрировали из Азии в Америку, перейдя пешком через замерзший Берингов пролив. Короче говоря, история им отмерила достаточно времени, чтобы появились различия между отдельными племенами. Известно, что первые волны иммиграции состояли из долихоцефалов, то есть первобытных людей с вытянутыми черепами, а последующие — из брахицефалов, то есть людей с круглыми черепами[532]. Можно также утверждать, что первые обитатели Северной и Южной Америки могли обзавестись собственной мифологией и религией.
У индейцев было достаточно времени, чтобы каждое племя имело свою самобытную культуру: столь полюбившиеся голливудским сценаристам и режиссерам лесные индейцы, пишет Рьедер, по характеру были скорее романтиками и отличались меньшей агрессивностью (победа над противником состояла для них в том, чтобы высвободить из плена раненого товарища) по сравнению со своими степными собратьями. Что же касается произведений искусства, то лесные индейцы увлекались орнаментами, в то время как степные племена отдавали предпочтение геометрическим формам[533].
Наконец, находясь в стороне от других мировых культур, индейцы создали свое собственное мировоззрение, не нуждавшееся в изменении, ибо на обширных изобиловавших дичью территориях жило не так уж много людей. Люсьен Леви-Брюль в своей работе «Первобытный менталитет» цитирует абзац книги «Связи иезуитов», появившейся в XVII веке, где рассказывается о первых контактах святых отцов с индейцами, проживавшими на востоке Северной Америки: «Надо полагать, что люди из племени ироки не способны рассуждать, как, например, китайцы или любые другие приобщенные к культуре народы, перед которыми открывается божественная истина... Ироки не умеют мыслить. Первое впечатление остается у них на всю последующую жизнь. Они не воспринимают самые веские доводы, к которым обычно прибегают богословы, чтобы убедить недоверчивых. Они называют ложью все неоспоримые для нас истины и верят только в то, что видят собственными глазами»[534].
В этом необычном высказывании нашло отражение истинное отношение западного мира к индейцам. В самом деле неверно утверждение, будто индейцы верили только своим глазам, что делало из них позитивистов[535] еще до возникновения письменности. «Индейцы племени хидатса из Северной Америки, — писал позднее Фрэзер[536], — верят в одушевленность каждого предмета окружающего их мира или, если быть более точным, в то, что у каждого предмета есть своя тень, которую они могут уважать, впрочем, не в равной степени. Например, тень тополя, самого высокого дерева в долине истоков Миссури, обладает, по мнению индейцев, разумом и может помочь им, если обратиться к ней по всем правилам с подобающим уважением; в то же время тени кустарника и трав не приносили, как они считали, никакой пользы».
Как видите, вопреки утверждениям иезуитов XVII века, у индейцев была своя вера, а те из них, кто еще не умер, продолжают, возможно, верить в невидимых духов. Вероятно, миссионеры прошлого не имели подготовки этнологов (тогда еще этнология не сформировалась как наука), а также, возможно, и опыта обращения в свою веру. Иезуиты мерили интеллект народов на свой аршин, считая, что основным критерием в оценке должна быть вера в догмы католической церкви. Однако, как утверждает все тот же Леви-Брюль, «осудив индейцев за неспособность рассуждать, миссионеры все же наделили, например гренландцев, простодушием и здравомыслием без способности строить умозаключения»[537]. Конечно, можно было бы задаться вопросом, что же это за здравомыслие без умозаключений, но рассмотрение данного вопроса выходит за рамки нашего исследования. И главное состояло в том, чтобы доказать: раз индейцы не воспринимали самое сложное из всех понятий, которое можно было бы постигнуть разумом, а именно то, что называется Богом, значит, они не обладали способностью мыслить.
Впрочем, так же как обитатели Африки, Океании и Азии, равно как кельты, греки, римляне и многие другие народы, североамериканские индейцы верили в «нечто» более конкретное, чем духи или «тени»: в божества в прямом смысле этого слова, похожие на те, которые можно найти в других религиях, однако все же не в «Великого духа», о ком прожужжали им все уши миссионеры. Племя хопис в Аризоне поклонялось божеству прорастания злаков по имени Миуинги, его сестре Тупавонг-тумси (из-за которой листва падала с деревьев), а также богу кустарников, огня и смерти Маса[538], и если у индейцев в штате Виргиния[539] Ахоне было божеством настолько высокого ранга, что его почитали исключительно мужчины, Койот у апачей и навахо отождествлялся с героическим trickster, освободившим Вселенную от отпрысков властителя океанской пучины, водного чудища Тиехолдсоди, создав тем самым условия для появления современного мира из пучины океана[540].
Как и во всех вышеперечисленных цивилизациях, божества выполняли двоякую роль, менявшуюся от племени к племени: тот же Койот, упоминавшийся как герой, считался противоположностью богов (однако не врагом) у калифорнийского племени маиду. Несмотря на то что у индейцев не было единой религии, у некоторых племен, в силу многообразия американского коренного населения, были общие божества, как, например, Большой Косматый Змей (особое перевоплощение мексиканского пернатого змея) у племен Новой Мексики пиут, моно, пима, юма и многих других, который, обитая в преисподней, властвовал над всем живущим на земле, включая животных и растения. Он мог принести человеку богатство, однако водить с ним дружбу считалось опасным делом[541].
Безусловно, в религиях индейцев, также как и у других народов, действовали злые духи, неся ответственность за определенные невзгоды и неприятности: не веривший в игру судьбы человек взваливал ответственность за необъяснимую или необъясненную «ошибку» на демона, одиноко живущего посреди лесной глуши или в зарослях кустарника. Таким злым духом для племени сиу было чудище Иуа, проглатывающее или калечащее людей и животных, порождающее болезни своим отравляющим дыханием и порой проносящееся над землей, как ураган[542].
Однако подобный тип демона не был достоянием одних только индейцев; он живет в легендах многих народов под другими именами и в разных обличьях. Его можно сравнить с Пеусом у тамилов, косматым трупоядным демоном, по ночам высасывающим кровь из трупов, а также с Псезполникой («Полуденной дамой») у сербов, спускающейся к людям во время уборки урожая. Она сводит с ума и отрезает серпом головы и конечности или же пролетает над полями, круша все на своем пути; это бог огня Страт у западных славян; это Кайя, превращающаяся в змею или дикого кабана, чтобы строить козни на островах Новая Британия в Тихом океане...
Ибо народы верят, что со времен предвечной ночи остались злые и добрые духи. Однако добрые духи могут совершать жестокие поступки, а злые духи — добрые. А почему так происходит, остается загадкой сверхъестественных сил. Когда индейцы из племени хопис во время великой засухи взывают к небу, прося пролить дождь, они отправляются вначале к норе, где обитают опасные гремучие змеи, и, отловив рептилий, помещают их в большой глиняный сосуд, перед которым начинают читать заклинания, так как верят, что змеи — посланцы богов дождей. Затем они исполняют танец дождя, начинающийся с песнопения и барабанной дроби, а потом под предводительством жрецов с ритуально раскрашенными лицами имитируют змеиные телодвижения. «Заклинатель приближается к священному сосуду, ловко выхватывает змею из сосуда и держит в зубах, не причиняя себе никакого вреда!»[543]
Будучи у западных цивилизаций символом зла, змея в представлении индейцев воплощает живительные силы земли и — как бы уточнили греки — потусторонние силы, с которыми люди хотели бы жить в мире. Вот удивительный рассказ очевидца церемонии «змея-антилопа»:
«Присутствующие уселись кружком, скрестив ноги и коленями касаясь соседа. Один индеец открыл глиняный кувшин, и в тот момент, когда раздалось тихое и стройное пение, он вытряхнул из сосуда около шестидесяти змей. Под звуки песнопения змеи стали расползаться по сторонам, не выпуская из поля зрения неподвижно сидящих и поющих людей... Вдруг одна из самых крупных змей подползла к старику, певшему с закрытыми глазами, и, свернувшись клубочком на его скрещенных коленях, задремала...» Вопреки расхожему мнению, как уточнил американец, поведавший нам эту удивительную историю, у змей не вырывают ядовитые зубы и не опустошают мешочки с ядом. Тем не менее принимаются меры предосторожности. Участники церемонии предварительно выпивают коктейль под названием «шукнга» (противоядие), и им же натирают руки, перед тем как отправиться на охоту[544].
Индеец шагает по священной земле предков с таким же чувством, какое охватывает при сходных обстоятельствах грека, проникнувшись сознанием, что он — главное действующее лицо вселенского братства. Такое братство может принять магическую форму, подобно той, которая существовала под именем «ман» в Меланезии и «оренда» у ирокезов. «Оренда, — пишет Мосс — нечто иное, как власть, и власть мистическая. Природа оживает лишь тогда, когда в нее вселяется оренда. Боги, духи и люди — все наделены орендой. Такие природные явления, как грозы, происходят в результате деятельности оренды этих природных явлений»[545]. Оренда лежит в основе духа всеобщей любви. «Стрекоза зовется «способствующей созреванию кукурузы», ибо, если она стрекочет в жару, это означает, что ее оренда вызывает жару, столь необходимую для произрастания кукурузы»[546].
[520] Картезианство — учение французского философа-дуалиста Рене Декарта (1596—1650 гг.). — Прим. переводчика.
[521] Birago Diop. Souffles, leurres et lueurs. Présence Africaine, 1960.
[522] Emmanuel Terray. «Organisations, règies et pouvoirs: l’Afrique noire», в Atlas Universalis des religions. Encyclopaedia Universalis, Paris, 1988.
[523] Сверхъестественная предохранительная сила в образе божества у североамериканских индейцев, как проявление вездесущего магического духа, являвшегося во время сна. Если у мужчин был один и тот же Маниту, они никогда не ссорились и не враждовали друг с другом, а если один и тот же Маниту был у мужчины и женщины, брачный союз между ними был невозможен.
[524] H.R. Rieder. Manona et son petit frère, mythe des Indiens Renards ou Mekwakihad du Wisconsin. Le Folklore des Peaux-Rouges. Payot, 1976.
[525] Французский писатель и натуралист (1707—1788 гг.). — Прим. переводчика.
[526] Американский политический деятель (1743—1826 гг.), автор Декларации независимости, третий президент США с 1801 по 1809 гг. — Прим. переводчика.
[527] Цитата взята из статьи «Native American Testimony», опубликованной в сборнике Chronicle of Indian-White Relations from Prophecy to the Present, под редакцией Питера Набокова, вышедшем в свет в Нью-Йорке в 1992 г. в издательстве Viking Press.
[528] René Thevenin et Paul Coze. Moeurs et histoire des Indiens d’Amerique du Nord. Payot, 1928.
[529] He индейцы первыми стали снимать скальпы. Они занялись этим только после прихода европейцев.
[530] В пяти лингвистических группах насчитывается пятьдесят восемь языков.
[531] Сделанное франко-бразильской археологической экспедицией открытие остатков древних поселений, которые были возведены в бразильском местечке под названием Пьедра Фурада тридцать три тысячи лет назад, опровергло мнение ученых о том, что заселение этих территорий произошло не раньше последнего обледенения, то есть двенадцать тысяч лет назад. Датировка, осуществленная при помощи углерода 14, убедила американских ученых. Теперь остается отыскать другие древние поселения, чтобы с большей точностью восстановить маршруты «иммигрантов».
[532] «North American Indian». Encyclopaedia Britannica.
[533] H.R. Rieder. Manona et son petit frère, mythe des Indiens Renards ou Mekwakihad du Wisconsin. Le Folklore des Peaux-Rouges. Payot, 1976.
[534] Lucien Levy-Bruhl. La Mentalité primitive. P.U.F., 1922.
[535] Для позитивистов источником истинного знания являются науки, ограничивающиеся описанием и систематизацией фактов, а не стремящиеся их объяснить — Прим. переводчика.
[536] Sir James George Frazer. The Golden Bough. Macmillan, London, 1922. Фрэзер утверждал, что племя хидатса обитало в Теннесси, однако Encyclopaedia Britannica указывает на штат Северная Дакота.
[537] В свое время под понятием «здравомыслие» подразумевалась «способность выносить правильное суждение» (словарь Robert), и в то же время это слово означало в 1538 году по тому же источнику «подчинение доводам разума, совести».
[538] Claude Levi-Strauss. «Trois dieux hopis», in Paroles donnees. Plon, 1984.
[539] Manfred Lurker. Lexikon der Götter und Dämonen. Alfred Kramer Verlag, Stuttgart, 1984.
[540] Там же.
[541] Там же.
[542] Там же.
[543] René Thevenin et Paul Coze. Moeurs et histoire des Indiens d’Amerique du Nord. Payot, 1928.
[544] Frank Water. Le Livre du Hopi — Histoire, mythe et rites des Indiens Hopis. Payot, 1963.
[545] Marcel Mauss. Sociologie et anthropologic. Quadrige/Presses Universitaires de France, 1950. Следует заметить, что с точки зрения лингвистики оренда означает, как отмечал Мосс, «молитву и песню» и странным образом напоминает латинское слово oratio, хотя языки индейцев не принадлежат к индоевропейской группе. В предисловии к повторному изданию, к которому я обращался в своей книги, Клод Леви-Строс определяет «понятия типа тапа ... как «расплывчатые по смыслу» и зависящие от значения всей фразы. Этим-то и объясняются трудности в переводе подобных слов, обозначавших, к удивлению этнографов, одновременно силу и действие, качество и состояние, существительное, прилагательное и глагол, отвлеченное и конкретное, вездесущее и локальное. В самом деле, тапа — это все вышеперечисленное сразу». Этот вывод, сделанный Леви-Стросом на основании того, «что подразумевал Мосс», вынуждает нас внести некоторую поправку: во-первых, невозможно ограничить такое понятие, как тапа, которое сами индейцы определяют как непознанное, если речь не идет о мистической практике с привычными для западных ученых категориями, и в частности, с позитивизмом Мосса. Сам Леви-Строс приводит высказывание Мосса: «Прежде всего надо составить самый широкий указатель категорий». Во-вторых, тапа — понятие религиозное, а в христианстве имеются подобные противоречия, когда речь заходит о том, что Создатель, его Сын и Святой дух составляют единую божественную сущность, наводя нас на мысль отождествить Создателя и его творение. Однако никто до сих пор не называл христианство магией. Следует отметить, что современная наука также не лишена противоречий, и квантовая механика, несмотря на четкую терминологию, содержит «логические» несоответствия, как в примере с котом (небезызвестный кот Schrondinger), который может быть одновременно и живым, и мертвым, так и частица одновременно может быть и циркулярной волной, и локализованная корпускулой.
[546] Там же.