Век Вольтера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Диссиденты были исключены из университетов. Большинство студентов были выходцами из состоятельных семей; некоторые более бедные ребята, однако, получали стипендии от филантропических лиц или учреждений, а некоторые «слуги» или «сизари», как Ньютон, пробивали себе дорогу через залы с классовым сознанием. И Оксфорд, и Кембридж в этот период переживали застой, вызванный консерватизмом в учебных программах, методах и идеях. Кембридж проявлял большую готовность к расширению научных исследований за счет классики и теологии, но Честерфилд описывал Кембридж как «погруженный в самую низкую безвестность». Оксфорд цеплялся за старую теологию и павшую династию Стюартов и не допускал визита грубых ганноверских королей. Адам Смит, учившийся в Оксфорде в 1745 году, говорил, что мало чему там научился; Эдвард Гиббон, учившийся там в 1752 году, осуждал донов как невежественных выпивох и жалел о годах, потраченных впустую в университете. Многие семьи предпочитали нанимать частных репетиторов.47

Девочки получали элементарное образование в деревенских и благотворительных школах — чтение, письмо, шитье, вязание, прядение, немного арифметики, много религии. Некоторые девочки занимались с репетиторами, а некоторые, как леди Мэри Уортли Монтагу, тайком изучали классические языки и литературу. «Моему полу, — говорила леди Мэри, — обычно запрещено заниматься подобными занятиями, а глупость считается настолько нашей сферой, что нам скорее простят любое ее превышение, чем малейшие притязания на начитанность или здравый смысл…. Вряд ли в мире найдется существо… более подверженное всеобщим насмешкам, чем ученая женщина». Она была склонна подозревать, что мужчины держат женщин в невежестве, чтобы тем дешевле было их соблазнить.48 Если судить по доходам любовниц короля, женщины прекрасно обходились без классики, и им не нужен был Овидий, чтобы обучить их любовной игре.

IV. МОРАЛЬ

Добрачные отношения среди женщин тогда были, вероятно, менее распространены, чем сегодня (1965 г.), но проституция процветала в таких масштабах, которые вряд ли будут известны до нашего времени. По подсчетам одного иностранного наблюдателя, в Лондоне их было пятьдесят тысяч. Их можно было встретить в городских тавернах, придорожных трактирах, городских садах, на публичных танцах, концертах и в театрах; на Эксетер-стрит и Стрэнде они сидели у окон, чтобы поощрять нерешительную торговлю. В Друри-Лейн, — пел Гей в своих «Мелочах»,

Закон не знал пощады. Если их заставали за приставаниями, их отводили в тюрьму, били плетьми и пороли. В журнале Grub Street Journal за 6 мая 1731 года описана судьба одной «мадам»:

Вчера знаменитая матушка Нидхэм стояла на скамье подсудимых на Парк-Плейс возле Сент-Джеймс-стрит и подверглась жестокому обращению со стороны жителей. Ей было так плохо, что она лежала вдоль столба, несмотря на это, ее сильно били, и, как полагают, она умрет через день или два.50

Но только самые бедные проститутки попадали на скамью подсудимых. Обычно они уходили от закона с помощью подкупа, либо их брал на поруки домовладелец; а некоторые блюстители закона, возможно, узнав своих бывших хозяек, испытывали определенную симпатию к женщинам, которых закон наказывал за распущенность мужчин. Вероятно, не десять мужчин из лондонской сотни приходили на брачное ложе девственными. Порок осуждался публично, добродетель презиралась в частном порядке. Книга Джона Клеланда «Мемуары женщины удовольствия» (1749), позже известная как «Фанни Хилл», состоящая из множества подробных соблазнений, была (и остается) одной из самых непристойных и популярных книг века.

Некоторые мужчины объединялись для взаимного удовлетворения. Лондонский журнал за 23 и 30 апреля 1725 года сообщил об аресте семи гомосексуалистов, а 14 мая — о повешении еще троих за «содомию». В журнале также говорилось: «Мы узнали, что они [полиция] обнаружили двадцать домов или клубов, где собираются содомиты; кроме того, они следят за ночными сборищами, где эти чудовища собираются в большом количестве». 7 июля журнал сообщил об осуждении «Роберта Уэйла и Йорка Хорнера за то, что они содержали в Вестминстере дома, где принимали любителей этого отвратительного порока». 23 июля было объявлено, что «Маргарита Клэпп, осужденная за содержание дома для содомитов», была «приговорена к столбу…, уплате штрафа в размере девяноста марок и двум годам тюремного заключения».51

Нам достоверно известно, что «очень большая часть жителей [Лондона] жила в состоянии незаконного сожительства без брака».52 Число браков по любви росло, по крайней мере в романах Ричардсона и Филдинга, но большинство браков по-прежнему заключалось родителями после тщательного взвешивания приданого невесты и фактического или предполагаемого дохода жениха. Закон 1753 года запрещал лицам, не достигшим двадцати одного года, вступать в брак без согласия родителей или опекунов. Поскольку этот закон распространялся только на Англию, многие английские элоперы пересекали границу с Шотландией, где парсоны в деревне Гретна-Грин следовали более простым правилам. Дополнительные удобства для жаждущих любви предоставляли корыстные священнослужители, которые заключали тайные браки в тавернах, борделях, чердаках или других местах на Флит (улица и расположенная на ней долговая тюрьма) или рядом с ней. Почти в каждой таверне в этом районе был такой доминион, готовый за плату обвенчать любого без лишних вопросов и лицензий. Один такой пастор, по слухам, венчал шесть тысяч пар в год. Браки заключались в жару и распадались в оттепель; тысячи женщин были брошены; моряки, приехавшие на берег на один день, женились, любили и расходились. Чтобы положить конец этому злу, парламент постановил (1753), что ни один брак в Англии, за исключением браков между квакерами или евреями, не может быть действительным, если он не заключен англиканским священником в приходской церкви после публикации объявлений в этой церкви в течение трех воскресений подряд; все нарушители этого закона подлежали депортации в колонии.

В Англии (до 1857 года) развод не разрешался без специального акта парламента,53 а стоимость такой процедуры делала ее роскошью для богатых. Адюльтер процветал во всех слоях общества, кроме среднего класса, а королевский пример подавали Георги I и II. «Все в этом обществе, — писал Конгрив в 1700 году, — родились с распускающимися рогами»;54 И лишь в 1728 году, когда Гей заставил миссис Пичем из «Оперы нищего» спросить мужа о дочери: «Почему наша Полли, черт возьми, должна отличаться от своего пола и любить только своего мужа?… Все мужчины — влюбленные воры, и женщина тем лучше, что она принадлежит другому мужчине».55 В целом, однако, нравственность женщин в Англии была выше, чем во Франции; в средних слоях, где еще были сильны пуританские традиции, чистота граничила с благоразумием, и женщины могли быть такими женами, о которых мечтают мужчины, — терпеливыми, трудолюбивыми и верными. Двойной стандарт был навязан и принят. Милые женщины слышали много грубых слов и читали Филдинга и Смоллетта, но от них ожидали, что они будут соблазнительно краснеть и в мгновение ока падать в обморок.

Во всех классах женщина считалась естественно и бесповоротно уступающей мужчине. Даже гордая и непокорная леди Мэри признавала это, хотя, возможно, и с острым язычком на щеке:

Сейчас я не ратую за равенство полов. Я не сомневаюсь, что Бог и природа отбросили нас в низший ранг; мы — низшая часть творения, мы обязаны повиноваться и подчиняться высшему полу, и любая женщина, которая по своему тщеславию и глупости отрицает это, восстает против закона Творца и неоспоримого порядка природы.56

Пуританская интермедия опустила женщину с того уровня, который она занимала при Елизавете. По мнению одного из студентов, «около 1750 года женщины в Англии достигли нового низкого уровня, едва ли уступающего их положению в двенадцатом веке».57

Социальная, экономическая и политическая мораль находилась на пике. Азартные игры, которые не поощрялись королевой Анной, были возвращены в королевскую милость Георгами I и II. Специальный чиновник, конюх-портной, контролировал азартные игры при дворе. Карточная игра была любимым развлечением богатых и бедных, редко без ставок, часто с шулерством. Нередко высокородные пустозвоны выигрывали или проигрывали двести гиней за один присест; герцог Девонширский за одну игру промотал целое поместье, а лорд Честерфилд безрассудно играл между лекциями своему сыну. При Георге I азартные игры стали общественным увлечением в такой степени, с какой, вероятно, никогда не соперничали с тех пор. Азартные казино были открыты в клубе Уайта, на Чаринг-Кросс, в Лестер-Филдс, на Золотой площади и в Бате. На гравюре из романа Хогарта «Прогресс граблей» изображены мужчины и женщины, играющие в азартные игры в клубе Уайта и не обращающие внимания на объявление о том, что здание горит; игра должна быть доведена до конца. I Георг II запретил подобные организованные азартные игры, но санкционировал государственную лотерею, которая была учреждена в 1569 году и просуществовала до 1826 года. Лотерейные билеты продавались населению всеми возможными способами; ажиотаж доходил до того, что слуги грабили своих хозяев, клерки — своих служащих, чтобы получить долю в игре.58

Пьянство было даже более популярным, чем азартные игры. Пиво или эль были национальным напитком. Лондонский мужчина потреблял сто галлонов в год, или кварту в день, поскольку пиво было безопаснее и вкуснее воды. Влажный климат создавал спрос на ром, пунш, бренди, джин, кордиалы, виски, а вино было излюбленным лекарством. Таверны и винные магазины были повсюду; из 7066 домов в приходе Холборн 1350 продавали спиртное. Землевладельцы, а следовательно, и парламент, одобрительно относились к торговле виски, поскольку она открывала дополнительный рынок для их ячменя и пшеницы;59 Почти треть пахотных земель Англии была засеяна ячменем. В высших классах виски вытесняло вино, поскольку постоянные войны с Францией мешали торговле с Бордо и Опорто, а голландцы и немцы отдавали предпочтение крепким напиткам. Здесь, как и в азартных играх, правительство задавало темп: Харли, премьер-министр при Анне, по слухам, явился пьяным в присутствие королевы; Болингброк иногда просиживал за выпивкой всю ночь; а Роберта Уолпола научил пьянству отец, решивший, что трезвый сын не должен видеть его пьяным.60

Когда страсть к джину распространилась среди населения, правительство было встревожено. Количество спиртных напитков, перегоняемых в Британии, выросло с 527 000 галлонов в 1684 году до 5 394 000 галлонов в 1735 году, при этом население не росло; напротив, врачи предупреждали правительство, что употребление джина быстро увеличило уровень смертности в Лондоне, а большое жюри Мидлсекса приписало этому спиртному большую часть нищеты и преступности столицы. Торговцы джином вывешивали вывески, обещая напоить своих клиентов за пенни и предлагая им бесплатные соломенные подстилки в подвале.

Встревоженные правители попробовали запретить его с помощью налогов. Парламентский акт 1736 года установил пошлину на джин в размере двадцати шиллингов за галлон и потребовал пятьдесят фунтов в год за лицензию на его продажу. Измученные жаждой бедняки подняли жестокие бунты. Как и предсказывал Уолпол, запрет привел к контрабанде, тайному винокурению и подпольной торговле. Число джин-шопов выросло до семнадцати тысяч, количество перегоняемых галлонов — до семи с лишним миллионов, а преступность увеличилась. От эксперимента отказались, лицензионный сбор снизили до двадцати фунтов, пошлину — до пенни за галлон; народ ликовал и пил. В 1751 году ряд умеренных и изобретательных мер (например, сделать мелкие долги торговцев спиртным невозвратимыми по закону) привел к незначительному улучшению ситуации.61 Философ Беркли прояснил ситуацию, осудив высшие классы за дурной пример, который они подают массам, и предупредив их, что «нация, освещенная с двух концов, скоро будет поглощена» 62.62

Моральный уровень был низок и в бизнесе. Огромные состояния были получены от контрабанды, пиратства, ловли и продажи рабов. Возникали жалобы на то, что вода Темзы загрязняется как коммерческими, так и человеческими отходами, что вино испорчено сидром и кукурузным спиртом, что хлеб подделывают квасцами и мелом, что цвет стареющего мяса освежают химическими веществами, опасными для здоровья и жизни. Когда предпринимались попытки пресечь такую практику, патриоты бизнеса кричали о свободе и праве «каждого человека… жить по-своему, без ограничений».63

Правительство вмешивалось в свободу, но главным образом для того, чтобы заставить людей пойти на военную службу. Когда различные финансовые стимулы не позволяли укомплектовать флот, государство посылало «банды пресса» (начиная с 1744 года), чтобы поймать, накачать или иным способом убедить людей пойти на корабли Его Величества. Опьянение было самым простым методом, ведь в таком состоянии человека можно было заставить подписать год или больше своей жизни. По словам адмирала Вернона (1746 г.), с того момента, как они попадали на борт, такие люди были «фактически приговорены к смерти, поскольку им никогда больше не разрешалось ступить на берег, а их перебрасывали с корабля на корабль… без всякого учета перенесенных ими тягот».64 «Ни один человек, — говорил Сэмюэл Джонсон, — не станет моряком, у которого хватит изобретательности, чтобы попасть в тюрьму…. У человека в тюрьме больше места, лучше еда и обычно лучшая компания».65 Моряки, набранные по принуждению, обычно были слабы телом и умом, но суровая дисциплина и безжалостный отбор через испытание огнем и поркой (как описано и, несомненно, преувеличено в «Родерике Рэндоме» Смоллетта) делали выживших самыми твердыми и гордыми воинами на море.

На пиратство все еще подмигивали как на вид торговли, но по мере усиления военно-морских сил оно приходило в упадок. Процветала работорговля; английские, французские, голландские и португальские корабли конкурировали за привилегию продавать африканских негров американским христианам. По Утрехтскому договору (1713 г.) Испания передала Англии от Франции «Асьенто» — контракт на ежегодную поставку в испанские колонии 4800 рабов. Из 74 000 рабов, перевезенных в Америку в 1790 году, французы перевезли 20 000, голландцы — 4000, датчане — 2000, португальцы — 10 000, а англичане — 38 000 — более половины от общего числа.66 «Только англичане, по самым скромным подсчетам, — говорит один из английских авторитетов, — перевезли в Америку более двух миллионов негров в период между 1680 и 1786 годами».67 Некоторых негров-рабов держали для работы в английских домах. В газетах печатались обещания вознаграждения за возвращение сбежавших рабов; в одном из объявлений предлагался «мальчик-негр, около двенадцати лет… для продажи».68 Рабы продавались в Париже до 1762 года, и даже папы имели турецких галерных рабов с XVI по XVIII век.69 Квакеры начали в 1727 году движение за прекращение британской доли в работорговле; Стил и Поуп поддержали их; методисты продвигали крестовый поход; но кампания за отмену рабства не достигла существенного прогресса до 1772 года.

Политическая мораль отражала торжество жесткого коммерческого духа. Почти ничего нельзя было сделать без взятки, и почти каждый чиновник имел свою цену. Должности продавались, а голоса в парламенте покупались как товар. Депутаты продавали свои франкировочные привилегии. Знатные лорды продавали должности в своих домах,70 и «препятствовали попыткам пресечь покупку кандидатур в парламент или членов общин».71 «Гнилые районы» с небольшим числом жителей посылали в парламент столько же представителей, сколько графства с большим количеством населения и промышленности; «Старый Сарум», где не было ни одного жителя, посылал двух делегатов; такие районы легко контролировались людьми, имеющими родовитость или богатство. Бизнесмены, стремясь получить политическое влияние, соизмеримое с их экономической мощью, покупали кандидатуры или номинантов в парламент примерно за полторы тысячи фунтов стерлингов каждый.72 В целом эти полвека были самыми коррумпированными и беспощадными в истории Англии; и историку нелегко объяснить, как из продажности той эпохи Британия поднялась до столь высокой репутации честности своих бизнесменов и правительства.

На фоне разложения морали и политики было немало проявлений гуманных чувств. Существовали дома, пусть и плохо содержащиеся, для стариков, инвалидов и бедняков. Существовали гильдии, в которых мастера были добрыми отцами для своих подмастерьев; были семьи, приютившие и воспитавшие сирот; были ассоциации — «клубы ящиков» — для взаимопомощи в тяжелые дни. Был впечатляющий пример — первый в современной истории — международной благотворительности, когда Англия пожертвовала 100 000 фунтов стерлингов своему экономическому союзнику, Португалии, на помощь пострадавшим от землетрясения в Лиссабоне в 1755 году.73 В период с 1700 по 1825 год в Британии было открыто сто пятьдесят четыре новых больницы и диспансера, из них четыре в Лондоне за одно поколение (1700–45). Большинство этих учреждений финансировалось по частной подписке. Лучшим из тех, что были созданы в первой половине XVIII века, стал госпиталь для подкидышей, организованный капитаном Томасом Корамом. Хогарт изобразил его в 1740 году в качестве подарка госпиталю: коренастый, беловолосый, добродушный, с королевской хартией по правую руку и глобусом у ног; Корам заработал свое состояние как капитан торгового флота. Выйдя в отставку, он был потрясен высокой детской смертностью в Лондоне, а также количеством младенцев, которых выставляли или бросали матери, не имевшие средств для ухода за ними или имени отца, чтобы дать им имя. Корам убедил высокородных дам подписать прошение о создании больницы для подкидышей; он добился от Георга II хартии и двух тысяч фунтов; его призыв о пожертвованиях был встречен с неожиданной щедростью; великий Гендель подарил орган и ставшую драгоценной партитуру своего «Мессии», а также руководил концертами, которые собрали десять тысяч фунтов. В 1739 году попечители поручили Теодору Якобсену разработать проект просторного комплекса зданий и территории, который стал одной из самых гордых достопримечательностей Лондона.

V. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

Жители Англии XVIII века были крепкой породой, привыкшей к лишениям и насилию и способной пережить все, кроме смерти. Два капрала дрались друг с другом голыми кулаками до потери сознания; два сержанта дуэлировались до получения смертельных ран. Солдат, попросивший разрешения жениться на армейской проститутке, был наказан сотней ударов плетью; на следующий день он предстал перед тем же офицером с сырой спиной и повторил свою просьбу; на этот раз она была удовлетворена. Один барабанщик хвастался, что за четырнадцать лет службы в армии получил 26 000 ударов плетью; за один 1727 год он получил еще четыре тысячи; он выздоровел и вскоре был объявлен «бодрым и здоровым, и ничем не обеспокоенным».74

Жестокие наказания, назначаемые публично, поощряли жестокость в обществе. По закону, отмененному в 1790 году, женщина, осужденная за измену или убийство мужа, должна была быть сожжена заживо, но обычай позволял задушить ее перед сожжением.75 Мужчин, виновных в измене, срубали с виселицы еще живыми; из них извлекали кишки и сжигали перед их лицом; затем их обезглавливали и четвертовали. Виселицы были установлены во всех районах Лондона, и на многих из них трупы оставляли на съедение птицам. Человек мог висеть полчаса, прежде чем умирал. Однако было принято притуплять чувства приговоренного бренди, а палач, если он был расположен, дергал за болтающиеся ноги, чтобы ускорить смерть.

Бессердечие зрителей и преступников придавало повешениям характер праздника; люди выстраивались вдоль дороги, чтобы увидеть, как приговоренных везут на телегах в Тайберн; лоточники и торговцы продавали толпе джин и пряники, орехи и яблоки; уличные певцы пели баллады не лучше, чем капитан Макит в «Опере нищего». Публика, никогда не любившая законы и полицейских, делала героями преступников, которые успешно совершали свои подвиги или, будучи пойманными, встречали суд и смерть с презрением или улыбкой. Джек Шеппард, «Роб Рой» (то есть Роберт Макгрегор), Дик Терпин, Джонатан Уайлд — все они процветали в этот период. Джек, совершая почти ежедневные ограбления в Лондоне и его окрестностях, был выдан полиции Джонатаном Уайлдом; он сбежал, был вновь арестован, снова сбежал, был пойман в кутузке и повешен, в возрасте двадцати двух лет, перед многотысячной толпой, которая ожидала, что он сбежит даже с петлей на шее. Дефо и Эйнсворт с пользой рассказали его историю, сэр Джеймс Торнхилл написал его портрет. Терпин раздал деньги скорбящим, чтобы те проследовали за его повозкой к виселице; но наибольшую известность ему принес вымышленный рассказ Эйнсворта о стремительной поездке Дика из Лондона в Йорк. Точно так же «Жизнь мистера Джонатана Уайльда Великого» Филдинга пронесла этого негодяя через века. Большая часть этой мощной сатиры — вымысел, но он не более интересен, чем факты. Джонатан, как и Янус, имел двойное лицо. Он организовывал, управлял и эксплуатировал воров, скупал у них краденое по собственной цене и предавал их магистратам, когда его единомышленники восставали. В то же время он открыл симпатичную контору, где принимал ограбленных людей; за солидное вознаграждение он обещал вернуть им их вещи или деньги; на вырученные деньги он содержал несколько любовниц и жил припеваючи почти пятнадцать лет. Но его процветание превзошло его благоразумие; он был арестован как торговец краденым, и его повесили на радость огромной толпе (1725). Возможно, он послужил моделью для мистера Пичума в «Опере нищего».

Беззаконие охватывало все слои общества — от нежного карманника до торговца контрабандой и титулованного дуэлянта. Прошли сотни дуэлей, некоторые на открытой улице, некоторые в Гайд-парке или Кенсингтонском саду, но большинство — на «Поле сорока шагов» за Монтагу-Хаусом (ныне Британский музей). Они редко были смертельными, поскольку пистолеты были неуклюжими, и мало кто мог точно прицелиться из них с тридцати шагов; вероятно, многие бойцы старались стрелять выше головы; в любом случае примирение обычно наступало после первой пролитой крови. Дуэли были незаконными, но к ним относились с пониманием, поскольку они поощряли осторожную вежливость в высказываниях. Аресты случались редко, за исключением смертельных случаев; и если выживший мог доказать, что следовал правилам игры, его отпускали после короткого заключения.

В 1751 году Филдинг, бывший в то время мировым судьей, опубликовал книгу «Исследование причин недавнего увеличения числа грабителей и т. д., с некоторыми предложениями по устранению растущего зла» (An Enquiry into the Causes of the Late Increase of Robbers, etc., with Some Proposals for Remedying the Growing Evil). Он приписывал этот рост преимущественно не бедности, а росту «роскоши» среди низших классов; у простых людей теперь было достаточно денег, чтобы посещать таверны, парки развлечений, театры, маскарады и оперы; и там они встречали людей, искушенных в распутстве и преступлениях. Второй причиной, по мнению великого романиста, было увеличение потребления джина.

Джин — основной продукт питания (если его можно так назвать) более чем ста тысяч жителей этого мегаполиса. Многие из этих несчастных проглатывают пинты этого яда в течение двадцати четырех часов; ужасные последствия этого я имею несчастье видеть каждый день, а также ощущать запах».76

Третьей причиной были азартные игры. Четвертая — некомпетентность закона; он оставлял поимку преступников на усмотрение сторожей.