Век Вольтера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У нее было достаточно философии, чтобы даже в свой последний час увидеть юмор в жизненных трагедиях. Смертельно страдая от разрыва, который она долго скрывала от всех, кроме короля, она посоветовала ему, тогда пятидесятилетнему, жениться снова после ее смерти. Его ответ, искренний в своем горе, показал время: «Нет, я буду иметь любовниц». «Ах, mon Dieu, — воскликнула она, — cela n'empêche pas [это не помешает]!»25 Он оплакивал ее потерю с нежданным чувством: «Я еще не видел женщины, достойной застегнуть туфлю».26 Двадцать три года спустя, во исполнение его воли, ее гроб в Вестминстерском аббатстве был открыт, чтобы его останки могли лежать рядом с ней.

III. РОБЕРТ УОЛПОЛ

Именно благодаря ее храброму первенству в борьбе со стаей жаждущих власти и поджигателей войны врагов Уолполу удалось подарить Англии двадцать лет процветания и мира. Он не был святым; возможно, он был самым коррумпированным министром, который когда-либо был в Англии, но он также был одним из лучших. В тот развращенный век только благодаря коррупции могла править мудрость.

Будучи младшим сыном в старинной норфолкской семье, Роберт был предназначен для церковной службы, и в Итоне, где он был ровесником своего будущего врага Болингброка, именно это стало предметом его обучения. Но смерть старших братьев сделала его наследником семейного состояния; а поскольку семья контролировала три избирательных округа, ему не составило труда успешно перейти от теологии к политике. В возрасте двадцати пяти лет он вошел в Палату общин как виг (1701). Благодаря своим связям, деньгам, быстрому уму и мастерскому владению административными финансами он был назначен военным секретарем (1708). В 1712 году победившие тори сместили его и отправили в Тауэр по обвинению в коррупции; но поскольку запах стерлингов стал настолько постоянным и повсеместным, что привел к обонятельной невосприимчивости, его вскоре освободили, вскоре переизбрали, вскоре он занял пост первого лорда казначейства (1715). Политические осложнения заставили его уйти в отставку в 1717 году. В 1720 году крах Компании Южных морей и оправданность его предупреждений убедили даже его врагов в том, что именно он лучше всего подходит для того, чтобы вернуть Англию к финансовой стабильности. Снова став первым лордом казначейства (1721), он остановил панику, как мы уже видели, поставив Банк Англии за обязательства компании; постепенно все 7 000 000 фунтов стерлингов, которые она задолжала населению, были погашены.27 Благодарные игроки вознаградили Уолпола двадцатью двумя годами власти.

Воцарение Георга II ненадолго прервало восхождение Уолпола. Новый король поклялся в неумолимой враждебности ко всем, кто служил его отцу; он уволил Уолпола и попросил сэра Спенсера Комптона сформировать новое министерство. Но Комптон вскоре продемонстрировал и признал недостаточность своих талантов; Каролина посоветовала мужу отозвать Уолпола, который привел аргументы, пообещав королю и королеве большее содержание; сэр Спенсер с благодарностью принял графство, и Уолпол возобновил свое правление. Именно к нему впервые был применен титул «премьер-министр», первоначально (как и в случае с христианами, пуританами и методистами) как оскорбительный термин. И он был первым главным министром, который сделал Даунинг-стрит, 10, своим официальным домом.

Его характер проливает свет на искусство достижения политического успеха. Он проучился всего год в университете и был слаб в том образовании, которое обычно присуще британским премьер-министрам. В его манерах и речи было мало элегантности. «Когда он переставал говорить о политике, — говорит Маколей, — он не мог говорить ни о чем, кроме как о женщинах, и распространялся на свою любимую тему с такой свободой, которая шокировала даже то простодушное поколение».28 Его сын Гораций не ставил ему в вину то, что он знал мало книг; «он знал людей, а не их труды; он советовался с их интересами, а не с их системами».29 Он достаточно владел латынью, чтобы использовать ее в качестве средства общения с Георгом I, поскольку тот король не знал английского, а Уолпол не знал ни немецкого, ни французского. Он обладал всеми качествами Джона Буля, кроме драчливости: он был крепким, блефовым, сердечным, добродушным, практичным; он наслаждался обедами и выпивкой, но работал не покладая рук, когда к этому призывали; и, возможно, подобно Джону Булю, он гремел кошельком, а не шпагой.

У него почти не было морали. Он годами жил в открытом адюльтере, не проявляя ни малейшего уважения к обходительному декоруму аристократических пороков. Он шутил с королевой Каролиной по поводу любовниц ее мужа; после ее смерти он посоветовал ее дочерям вызвать этих фрейлин, чтобы отвлечь ум скорбящего короля. Он смеялся над религией. Когда Каролина умирала, он послал за архиепископом Кентерберийским. «Пусть разыграют этот фарс, — предложил он, — архиепископ сделает это очень хорошо. Вы можете попросить его быть настолько кратким, насколько пожелаете. Он не причинит королеве ни малейшего вреда, больше чем пользы, и это удовлетворит всех мудрых и добрых глупцов, которые будут называть нас атеистами, если мы не будем притворяться такими же великими глупцами, как они».30 Он не верил в благородные мотивы и не признавался в бескорыстии. Как и Мальборо, он использовал государственные должности для накопления личного богатства. Он нашел политические сливы для своего сына Горация и других родственников. Затратив 200 000 фунтов стерлингов, он построил великолепный особняк в своем поместье Хоутон и украсил его картинами, оцененными Горацием в 40 000 фунтов стерлингов; он держал там открытый дом для всего графства Норфолк.31 Он был так же щедр, как и Джон Булл, потому что (если верить его врагам) не мог четко разграничить средства Джона Булла и свои собственные.

Он использовал деньги, чтобы купить членов парламента, как Ришелье использовал их для покупки армий, как Анри Кватр использовал их для обездвиживания противников. Уолпол прибегнул к ним как к последнему средству, после того как все более мягкие аргументы потерпели неудачу. Парламентская коррупция, сформировавшаяся при Карле II, достигла такой степени, что управлять Палатой общин, во благо или во зло, можно было только с помощью массивной смазки. Уолпол держал секретный резерв — даже специальную комнату — для покупки мест, голосов и редакторов; утверждалось, что он ежегодно тратил 50 000 фунтов стерлингов на субсидирование периодических изданий для изложения своей точки зрения.32 В 1725 году он побудил Георга I учредить достопочтенный орден Бани, состоящий из государя, великого магистра и тридцати шести рыцарей-компаньонов; Уолполу, как и Наполеону, казалось, что управлять людьми с помощью лент экономичнее, чем с помощью валюты.

Он использовал эти коррупционные методы, чтобы сохранить Англию в процветании и спокойствии. Его цели не оправдывали его средств, но они раскрывали лучшие стороны его характера. Он был человеком доброй воли, решившим держать свою страну на ровном киле, несмотря на все волнения партийной политики, перекрестные ветры классовых интересов, шовинистические крики о войне. Его девизом было: quieta (или tranquilla) non movere — пусть спят собаки; и хотя его правление не отличалось ни завоеваниями, ни реформами, он заслужил одобрение здравомыслящих людей. Его враги вынуждены были признать, что он не был злопамятным или непрощающим, а в дружеских отношениях он был более надежным, даже более доверчивым, чем можно было ожидать от человека, столь хорошо знакомого с низменными сторонами человеческой натуры.33 У него не было далеко идущих планов для достижения славы, но он решал каждую проблему, как только она возникала, с такой проницательностью, терпимостью и тактом, что Англия в конце концов простила ему все недостатки, кроме любви к миру.

Его экономическое законодательство было компромиссом между землевладельческим дворянством и деловым классом. Он стремился снизить налоги на землю и поддерживал жестокие наказания за преступления против собственности. В то же время он приветствовал рост капитализма. Он поощрял купцов и промышленников экспортными и импортными пошлинами и, казалось, не обращал внимания на нищету безземельных рабочих в деревнях и растущий пролетариат в городах; похоже, он считал, что неправильное распределение богатства является неизбежным результатом неправильного распределения способностей, заложенного в природе. Не считая этих щедрот и пошлин, он задолго до французских физиократов и Адама Смита выступал за политику свободной торговли; за один год он снизил пошлины на 106 статей экспорта и на тридцать восемь статей импорта; он снял множество ограничений на торговлю американских колоний; и он утверждал, что английская экономика будет лучше всего процветать при минимальном государственном регулировании. Время оправдало его мнение: национальное богатство быстро росло, хотя и плохо распределялось, государственные доходы увеличивались, и, распоряжаясь ими экономно и эффективно, Уолпол заслужил похвалу как «лучший коммерческий министр, которого когда-либо производила страна».34

Его самое впечатляющее поражение произошло в связи с его знаменитым акцизным законопроектом (1733). Контрабандисты табака и вина обманывали казну в части тарифных пошлин и обременяли имущество налогами, превышающими его долю. Чтобы обойти эту форму частного предпринимательства, Уолпол предложил ввести акцизный налог (кусочек, «отрезанный» для правительства), который должен был взиматься с этих товаров, где бы они ни хранились и где бы ни продавались в Англии. Офицеры налоговой службы («акцизники») имели право обыскивать любой дом в любое время, а лица, уличенные в сокрытии товаров, облагаемых акцизом, подвергались штрафу или тюремному заключению. Все, кто имел отношение к ввозу, контрабанде, продаже или потреблению табака или вина, поднялись в знак протеста. Противники Уолпола в общинах осуждали налог и способ его введения как произвол тирана и чудовищное посягательство на свободу британцев. «Члены парламента, — как выразился Фридрих Великий, — сказали Уолполу, что он может заплатить им за их обычные проделки, но что это предложение выходит за пределы их коррупции».35-или, возможно, они надеялись заменить его в управлении государственными средствами. Памфлеты, выходившие тысячами экземпляров, поносили министра в восторженном Биллингсгейте. Толпы собрались вокруг Вестминстер-холла, сжигали чучела Уолпола в десятках костров и пытались линчевать его, когда он выходил из церкви Святого Стефана; нация была накалена до предела, вплоть до революции. Королева Каролина боялась за верность армии и трепетала за безопасность новой династии. Уолпол отказался от этой меры, признав поражение; с этого момента его власть пошла на убыль. Его враги собрались для убийства.

IV. БОЛИНГБРОК

Они были многочисленны и разнообразны. Одна группа, все еще якобиты, плела заговоры вместе со Старым Претендентом и вскоре должна была увлечься романтикой юного Бонни Принца Чарли. Другая группа танцевала вокруг Фредерика Луи, принца Уэльского, врага и наследника короля. Против министра выступали величайшие английские писатели эпохи — Свифт, Поуп, Филдинг, Арбутнот, Томсон, Акенсайд, Гей; они высмеивали его манеры, разоблачали его мораль, порицали его политику и упрекали его в прекращении той щедрой помощи авторам, которая отличала правительство при Вильгельме III и королеве Анне. Тори, жаждущие славы, дергали за ниточки, манипулировали поэтами и будоражили парламент в своем стремлении заменить министерского Фальстафа у национального корыта. Уильям Пултеней, Честерфилд и грядущий Питт озвучивали свою позицию, а Болингброк неустанно защищал ее своим смертоносным пером.

В 1723 году Болингброк получил королевское помилование, позволившее ему вернуться в Англию и вернуть свои поместья; но под влиянием Уолпола он был исключен из состава парламента как человек, совершивший множество предательств и обладавший сомнительной верностью. Тем не менее он оставался влиятельным человеком. В его городском доме собиралась интеллигенция Англии, очарованная его красивой фигурой, изощренным остроумием и аурой его имени. Там и в своем загородном доме он обменивался колкостями со Свифтом, ересями с Поупом и балладами с Геем; там он трудился, чтобы объединить голодных тори и недостаточно смазливых вигов в единую оппозицию Уолполу; там он организовал штат и программу журнала под названием сначала (1726) The Country Gentleman, а затем The Craftsman — который неделю за неделей на протяжении десяти лет наносил удар по всему, что делал или предлагал сделать Уолпол. Болингброк сам писал самые разрушительные статьи, самую блестящую политическую прозу эпохи после упадка Свифта. Серия из девятнадцати писем (1733–34) —! Диссертация о партиях» была насмешливо посвящена Уолполу. «Пока я не прочел [их], - писал Честерфилд своему сыну, — я не знал всего размаха и мощи английского языка».36

Характер Болингброка стал его поражением. Его прекрасные манеры (которые были его единственным моральным кодексом) покидали его, когда его воле мешали или переступали через его мнение. В июне 1735 года он поссорился с Пултени, номинальным лидером оппозиции, и в гневе вернулся во Францию. Там он поселился со своей маркизой недалеко от Фонтенбло и залечивал раны философией. В своих «Письмах об изучении и использовании истории» (написанных в 1735 году) он описывал историю как огромную лабораторию, в которой события ставят бесчисленные эксперименты над людьми, экономикой и государствами; поэтому она является лучшим руководством для понимания природы человека, а значит, для интерпретации настоящего и предвидения будущего. «История — это философия, обучающая на примерах…. В истории мы видим людей во всей их красе».37 Мы должны «заниматься ею в философском духе», стремясь не просто постичь причины, следствия и единые последовательности, но и вести себя так, как до сих пор оказывалось наиболее благоприятным для развития и счастья человека.38 Сложность таких исследований заключается в том, что «мало историй без лжи, и ни одна не обходится без ошибок…. Дух лжи перешел от церковных историков к другим»;39 Но решительный студент, сталкивая лжеца с лжецом, может проложить себе путь между ними к истине.

В 1736 году Болингброк вернулся на политическую арену с «Письмами о духе патриотизма», в которых нападал на коррупцию в администрации Уолпола и призывал к новому духу беззаветной преданности в английской политике.

Ни Монтень, писавший свои «Эссе», ни Декарт, строивший новые миры, ни… Ньютон, открывший и установивший истинные законы природы на основе эксперимента и возвышенной геометрии, не испытывали большей интеллектуальной радости, чем тот, кто является настоящим патриотом, кто направляет всю силу своего понимания, все свои мысли и действия на благо своей страны».40

Его надежда обратилась к молодому поколению. Посетив Англию в 1738 году, он завязал дружбу с Фредериком Луи, принцем Уэльским, который в то время возглавлял оппозицию Уолполу. Личному секретарю Фредерика Болингброк адресовал свою самую знаменитую работу «Идея короля-патриота». Фредерик умер в 1751 году, но его сын, будущий Георг III, почерпнул из этих страниц некоторые статьи своего политического кредо.41 По сути, эссе было призывом к благожелательной монархии, о которой мечтали Вольтер и философы в следующем поколении. Англия, утверждал Болингброк, настолько испортилась, что никто не сможет ее спасти, кроме короля, который должен подняться над фракциями и партиями, даже над парламентом, взять власть в свои руки, пресекать и наказывать взяточничество, править и царствовать. Но король-патриот рассматривал бы свою власть не как божественное право, а как общественное доверие, не как абсолютную, а как ограниченную естественным правом, вольностями подданных, свободой прессы и обычаями королевства; и он решал бы все вопросы в зависимости от того, как они влияют на процветание и счастье народа.42 Он будет способствовать развитию торговли как главного источника богатства нации. В Британии он укрепил бы военно-морской флот как гарант национальной независимости и баланса сил на континенте.

Идея короля-патриота была попыткой создать с помощью смещенных тори и недовольных вигов новую партию тори, одетую в принципы вигов, отказавшуюся от якобитизма и стремящуюся примирить землю с торговлей, империю со свободой, государственную службу с частным богатством. I Когда эссе было опубликовано (1749), оно стало кличем молодых энтузиастов, которые, как «друзья короля», надеялись, что монархия очистит правительство Англии. Она сформировала политическую философию Сэмюэла Джонсона, а также старшего и младшего Питтов. Она вдохновила на либеральный консерватизм Бенджамина Дизраэли, чья «Виндикация английской конституции» (1835) превозносила Болингброка как отца торийской демократии, как человека, чья «полная реорганизация общественного сознания заложила основу для будущего прихода партии тори к власти».44 Именно влияние Болингброка и Дизраэли превратило потерпевших поражение тори в прогрессивных «консерваторов» современной Англии.

V. КАК ВВЯЗАТЬСЯ В ВОЙНУ

Тем временем пропаганда Болингброка вместе с воинственным духом настроенного на деньги парламента покончила с долгим правлением Уолпола. Основывая свое пребывание на сохранении спокойствия, осторожный министр уклонялся от внешних связей, договорился с кардиналом Флери, который правил Францией на аналогичных принципах, поддерживать как можно дольше мир, установленный Утрехтским договором, а в остальном оставил управление внешними отношениями своему способному брату Горацио. Однако удержание Англией Гибралтара и соперничество между Англией и Испанией за контроль над Америкой и морями с годами приводили к росту насилия. И Георг I, и его министр Стэнхоуп в январе и июне 1721 года заверили Филиппа V Испанского, что Англия откажется от Гибралтара, как только финансы Британии и нравы парламента улучшатся; но британская общественность отказалась смириться с такой капитуляцией.45 Теперь давайте проследим за тем, как Англия ввязалась в войну; это проиллюстрирует как джингоизм населения, так и честность британских историков.46

Компания Южных морей, как нам рассказывают, «грубо злоупотребляла» привилегией, предоставленной Англии Испанией, посылая одно торговое судно в год в испанские владения в Новом Свете, и «возникла большая незаконная торговля», частично управляемая, частично попустительствуемая компанией. В ответ Испания брала на абордаж английские суда, подозреваемые в контрабанде. Роберт Дженкинс утверждал, что в одном из таких случаев (1731 год) он потерял ухо; он сохранил его, выставил в Британии и взывал к мести. Испанцы конфисковали несколько английских кораблей, занимавшихся законной торговлей, и держали английских пленников в кандалах; английские каперы захватывали испанцев и продавали их в рабство в британских колониях. Контрабанда продолжалась; испанское правительство протестовало; Уолпол, не желая уменьшать доходы испытывающей трудности Компании Южных морей, смирился, хотя и жестко расправился с контрабандой у английских берегов. Английский торговый класс выступал за войну, уверенный в своем военно-морском превосходстве, защищенный от вторжения и надеющийся на новые рынки и расширение торговли. Народ был взбудоражен фактическими и вымышленными историями о жестокости испанцев; англичан, призывавших к действиям, называли мужественными патриотами, а тех, кто советовал соблюдать умеренность, — лилейными трусами. Дженкинс показал парламенту свое ухо в бутылке (март 1738 года), после чего Пултеней, Питт и другие представители оппозиции Уолполу произнесли горячие речи о чести Англии. II В противовес этому испанская публика осудила англичан как еретических собак и проглотила историю о том, что один английский капитан заставил благородного испанца отрезать и съесть свой собственный нос.

Оба правительства вели себя разумно. Ла Куадра, главный министр Испании, опубликовал для всеобщего обозрения горячее письмо Уолполу, но в частном порядке сообщил ему, что Испания будет рада урегулированию путем переговоров. Не взирая на народные волнения, британское правительство подписало с Испанией Конвенцию Пардо (14 января 1739 года), в которой обе стороны пошли на уступки, и была создана комиссия для урегулирования всех оставшихся недовольств. Половина испанской общественности приняла конвенцию; почти вся Англия поднялась против нее в гневе. Компания Южных морей жаловалась, что конвенция сильно ограничит ее доходы и дивиденды; кроме того, английский посол в Мадриде был агентом компании. Кроме того, срок действия Asiento, по которому Испания разрешила Англии поставлять негров-рабов в Испанскую Америку, истекал 6 мая 1739 года, и Филипп V отказался продлевать договор.49 Тем не менее, следуя своей мирной политике, Уолпол отозвал британский флот из Средиземноморья; затем, ошибочно заподозрив, что Испания заключает тайный союз с Францией, он отменил приказ и приказал флоту защищать Гибралтар. Ла Квадра запротестовал; Уолпол, поддавшись военному настроению парламента и народа, прервал переговоры, и 19 октября 1739 года Англия объявила войну Испании. Общественность, все еще называвшая Уолпола трусом, ликовала, и по всей Англии зазвонили церковные колокола. Теперь Джеймс Томсон написал свою волнующую балладу «Правь, Британия!», в которой обещал, что «британцы никогда не будут рабами».

Обычно ничто так не укрепляет правительство, как объявление войны, ведь в этом случае лояльная оппозиция сворачивает оружие. Но министерство Уолпола было исключением. Его враги справедливо считали, что его сердце не лежит к марширующим армиям и эскадрам, изрыгающим огонь; они сваливали все военные неудачи на его бесхозяйственность, а военно-морской успех при Портобелло (на Панамском перешейке) приписывали исключительно гению адмирала Вернона, который был членом оппозиции. В феврале 1741 года Сэмюэл Сэндис предложил парламенту посоветовать королю уволить своего главного министра. Предложение было отклонено, но только благодаря тому, что Уолпол добился голосов якобитов. Он продержался еще год, но все же понял, что его время вышло и что страна хочет перемен.

И он был изможден. «Тот, кто в прежние годы, — писал его сын, — засыпал, как только его голова касалась подушки… теперь никогда не спит больше часа без пробуждения; и тот, кто за ужином всегда забывал, что он министр, и был более веселым и беспечным, чем все его окружение, теперь сидел, не разговаривая и не отводя глаз, по целому часу».50 Новые выборы привели к тому, что парламент был настроен крайне враждебно; он потерпел поражение по незначительному вопросу, и 13 февраля 1742 года он подал в отставку. Слишком старый, чтобы противостоять буйству общин, он легко убедил Георга II сделать его графом Орфордом, и в этом качестве он опустился в Палату лордов. Он свил гнездо для своего падения.

Он умер, стоически перенеся долгую и мучительную болезнь, 18 марта 1745 года в возрасте шестидесяти восьми лет. Англия распрощалась с миром и отправилась, с Питтом за Питтом, завоевывать мир.

VI. ИРЛАНДИЯ: 1714–56

Редко какой народ в истории подвергался такому угнетению, как ирландцы. В результате неоднократных побед английских армий над восстаниями туземцев был создан свод законов, сковывавший ирландцев душой и телом. Их земли были конфискованы, пока не осталась лишь горстка католических землевладельцев, и почти все они принадлежали протестантам, которые обращались со своими сельскохозяйственными рабочими как с рабами. «Бедные люди в Ирландии, — говорил Честерфилд, — используются своими лордами и хозяевами хуже, чем негры».51 В Ирландии, — говорит Лекки, — не было ничего необычного в том, что крупные землевладельцы содержали в своих домах обычные тюрьмы для жестокого наказания низших сословий».52 Многие помещики жили в Англии и тратили там (по подсчетам Свифта) треть ренты, которую платили ирландские арендаторы.53 Арендаторы — разоренные рентой, которую они платили лендлорду, десятиной, которую они отчисляли ненавистной им церкви, и пошлинами, которые они платили своим собственным священникам, — жили в глинобитных лачугах с протекающими крышами, ходили полуголыми и часто находились на грани голодной смерти; Свифт считал, что «ирландские арендаторы живут хуже английских нищих».54 Те помещики, которые остались в Ирландии, и помощники отсутствующих, одурманивали себя против варварства и враждебности окружающего мира каруселями еды и питья, экстравагантным гостеприимством, ссорами и дуэлями, а также азартными играми с высокими ставками.

Обладая всей полнотой власти над Ирландией, британский парламент подавлял любую ирландскую промышленность, конкурирующую с английской. Мы уже видели, как закон 1699 года уничтожил зарождающуюся шерстяную мануфактуру, запретив экспорт ирландской шерсти в любую страну. Подобным образом и та внешняя торговля, которую Ирландия сохранила в условиях политических потрясений и военной разрухи, была безжалостно задушена английскими законами. Ирландский экспорт был обременен экспортными пошлинами, которые отрезали его почти от всех рынков, кроме Англии.55 Многие ирландцы жили тем, что разводили скот и экспортировали его в Англию; законы 1665 и 1680 годов запрещали ввоз в Англию ирландского скота, овец или свиней, говядины, баранины, бекона или свинины, даже масла или сыра. Ирландия экспортировала свои товары в английские колонии; закон 1663 года требовал, чтобы, за некоторыми исключениями, никакие европейские товары не могли быть ввезены в английские колонии, кроме как из Англии на английских кораблях, укомплектованных англичанами. Ирландский торговый флот погиб. Свифт сказал: «Удобство портов и гаваней, которыми природа так щедро одарила это королевство, приносит нам не больше пользы, чем прекрасная перспектива человеку, запертому в темнице».56

Протестанты, как и католики, страдали от законодательства Англии в отношении своих ирландских подданных; в одном известном случае они присоединились к католикам, чтобы отменить решение британского правительства. Вывоз денег в качестве арендной платы за землю в 1722 году привел к нехватке металлической валюты в Ирландии. Уолпол предложил решить эту проблему выпуском медных монет. План был разумным, но был замечен в обычной коррупции: герцогиня Кендальская получила патент на чеканку новой монеты; она продала его Уильяму Вуду, железному мастеру, за 10 000 фунтов стерлингов; чтобы собрать эту сумму плюс свою прибыль, Вуд предложил отчеканить 100 800 фунтов стерлингов в полупенни или фартингах. Поскольку общая сумма металлической валюты Ирландии составляла тогда всего 400 000 фунтов стерлингов, ирландцы протестовали против того, что медяки придется использовать как для платежей, так и для размена; что иностранные счета, в том числе ренты домовладельцев-заочников, придется оплачивать серебром или банкнотами; что более дешевые монеты вытеснят более качественные в клады или на экспорт; и что вскоре в качестве валюты Ирландии не будет ничего, кроме хлопотных медяков. Чтобы удовлетворить эти жалобы, британское правительство согласилось сократить новый выпуск до 40 000 фунтов стерлингов и представило отчет Исаака Ньютона, мастера монетного двора, о том, что полупенни Вуда по содержанию металла вполне соответствуют требованиям патента и гораздо лучше монет, унаследованных от предыдущих царствований.